Джозеф Хенрик – Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели (страница 109)

Моя трактовка истории глобального неравенства подхватывает изложение в тот момент, когда объяснение Даймонда обрывается — около 1000 г. — и выводит на первый план коэволюцию институтов и психологии. В плане глубинной истории подход Даймонда хорошо объясняет, почему в начале II тыс. Саид аль-Андалуси мог считать, будто арабы и несколько других цивилизованных народов превосходят как северных, так и южных «варваров». Древние общества Ближнего Востока и Средиземноморья, восходящие к самым ранним центрам земледелия на Земле, оставили исламскому миру Саида огромное культурное наследство, которое обеспечивало его господство вплоть до XVI в. Биогеографический подход Даймонда, однако, не помогает нам объяснить, почему промышленная революция началась в Англии или почему шотландское Просвещение вспыхнуло в Эдинбурге и Глазго. Только с учетом социальных и психологических изменений, вызванных реорганизацией семьи под воздействием Церкви, мы можем понять своеобразный путь Европы и вытекающие из него закономерности глобального неравенства, сложившиеся в последние несколько столетий[726].

Однако признание воздействия долгой предыстории наличия сложного общества на культуру и психологию помогает понять, почему некоторые общества, например Япония, Южная Корея и Китай, смогли относительно быстро адаптироваться к экономическим формам и глобальным возможностям, созданным людьми Запада. Вероятно, здесь имеют значение два фактора. Во-первых, все эти общества имеют долгую историю земледелия и общенационального государственного аппарата, развитие которых способствовало эволюции культурных ценностей, обычаев и норм, поощряющих формальное образование, трудолюбие и готовность откладывать удовлетворение. Все это в некотором смысле ранее возникшие культурные адаптации, удачно сочетающиеся с новыми институтами, позаимствованными у обществ Запада. Во-вторых, их бóльшая ориентация на вертикальное управление позволила им быстро принять и внедрить ключевые основанные на родстве институты, скопированные с обществ Запада. Япония, например, начала копировать институты западного гражданского и семейного права, включая запрет на полигинные браки, в 1880-е гг. — во время реставрации Мэйдзи. Аналогичным образом, как отмечалось ранее, коммунистическое правительство Китая в 1950-е гг. инициировало программу по упразднению кланов, многоженства, договорных и кузенных браков, а также исключительно патрилинейного наследования (обязав выделять дочерям равную долю наследства). Власти Южной Кореи приняли в 1957 г. гражданский кодекс западного образца, который требовал для заключения брака согласия жениха и невесты, а также запрещал полигинные браки и браки с родственниками и свойственниками ближе четвероюродных. С тех пор целый ряд законодательных нововведений еще больше отдалил южнокорейское общество от патриархального интенсивного родства. В 1991 г. наследование наконец стало двусторонним, и теперь сыновьям и дочерям выделяются равные доли имущества. Во всех этих азиатских обществах европейская модель брака, которая начала доминировать в средневековой Европе под влиянием Католической церкви, была стремительно внедрена решением сверху[727].

Главное отличие этих азиатских обществ XIX–XX вв. от доиндустриальной Европы состоит в том, что они сумели скопировать и адаптировать работающие версии представительных органов власти, западного законодательства, университетов, научно-исследовательских программ и современных рыночных структур таким образом, что у них получилось напрямую подключиться к глобальной экономике. Современные формальные институты теперь в какой-то мере доступны «в готовом виде», хотя их эффективность и зависит от культурно-психологических особенностей населения[728].

Мой подход может объяснить также, почему общества с особенно долгой историей земледелия, например египетское, иранское или иракское, не восприняли в полной мере современные формальные политические и экономические институты, впервые появившиеся в Европе. В этих обществах — вероятно, по религиозным причинам — сохранились довольно интенсивные формы родства. Судя по всему, во многом из-за предписанных Кораном обычаев наследования (дочери должны наследовать половину того, что наследуют сыновья) ислам способствовал распространению или, по крайней мере, сохранению редкого в целом эндогамного брака, когда дочери выходят замуж за сыновей брата своего отца. В частности, по мере того, как земледельческие и скотоводческие общества принимали ислам, необходимость оберегать родовые владения от возможной потери земли каждый раз, когда дочь выдается замуж в другой клан, способствовала заключению внутриклановых браков с целью избежать постоянного истощения богатства, основной формой которого во многих обществах этого типа и является земля. Этот обычай поощряет особенно интенсивные формы родства, которые, как я уже описал, благоприятствуют определенному образу мышления и чувствования, равно как и определенным формальным институтам (например, явно не демократии)[729].

Многим людям Запада присущ набор расхожих убеждений, который предполагает, будто любые наблюдаемые психологические различия между популяциями обусловлены различиями экономическими — в доходах, богатстве и материальной стабильности. В этой интуитивной догадке есть доля истины. Психологические сдвиги могут происходить факультативно (на лету), когда люди внезапно сталкиваются с дефицитом; или же они могут нарастать, пока младенцы и дети в процессе взросления психологически и физиологически подстраиваются к более изобильной или менее неопределенной среде — я описал такие эффекты при рассмотрении влияния на инновации систем социальной защиты (глава 13). Они также могут возникать по мере того, как люди адаптивно усваивают наиболее успешные стратегии, мотивации и мировоззрение от тех, кто входит в их сообщества или социальные сети, — разные психологические склонности, подходы и способности окажутся в разной мере успешными в более или менее бедных, ограниченных или неопределенных условиях[730].

Однако у нас есть мало оснований подозревать, будто рост богатства стал той искрой, которая зажгла огонь современного мира. В христианской Европе рост доходов и материальной стабильности, по крайней мере на первых порах, был следствием, а не причиной изменения основанных на родстве институтов и психологических моделей. Чтобы убедиться в этом, рассмотрим четыре момента. Во-первых, исторический порядок событий предполагает, что богатство, доход и материальная стабильность — будем обозначать их все словом «достаток» — не могут быть первопричинами, поскольку они хронологически следуют за описанными мной институциональными и психологическими процессами. В частности, если судить по юридическим документам, терминологии родства, церковным хроникам и другим источникам, изменения в европейской системе родства с большим отрывом предшествовали росту достатка. Точно так же, судя по литературоведческим данным, сведениям о передвижении отдельных людей и юридическим документам, первые психологические сдвиги в сторону индивидуализма и независимости произошли еще до существенного роста достатка. Во-вторых, как я уже неоднократно отмечал, многие исследования психологических особенностей, представленные в этой книге, вводят статистические поправки на влияние богатства, дохода и даже субъективного ощущения материальной обеспеченности. Иногда эти показатели достатка действительно отчасти коррелируют с психологическими чертами людей, но чаще они не имеют вообще никакого эффекта. Когда влияние достатка все же проявляется, оно обычно невелико по сравнению с другими выделенными мною факторами: религией, основанными на родстве организациями, обезличенными рынками и межгрупповой конкуренцией[731].

Чтобы уяснить эту мысль, давайте рассмотрим третий момент: предсказываемые закономерности психологического разнообразия проявляются как в высших, так и в низших слоях населения. Во всех стратифицированных обществах элита хорошо питается, богата и обычно чувствует себя в материальной безопасности (по крайней мере, по сравнению с беднотой) — поэтому она должна повсеместно демонстрировать психологические эффекты достатка. Вспомните, в частности, дипломатов из ООН, менеджеров крупных корпораций или руководителей высшего звена, описанных в главе 6. Все они ни в чем не нуждаются, однако их склонности к (1) обобщенной честности (незаконная парковка, рис. 6.11), (2) универсальной морали (ложь в суде для защиты легкомысленных друзей, рис. 6.7) и (3) непотизму (наем родственников на руководящие должности) очень сильно различаются, и эти различия могут быть объяснены нашими показателями интенсивности родства и воздействия Церкви. На самом деле среди представителей обеспеченной элиты мы наблюдали примерно такое же психологическое разнообразие, как и при репрезентативных общенациональных опросах или в экспериментах со студентами. Это заставляет предположить, что достаток играет незначительную роль в возникновении общемирового психологического разнообразия[732].

Это станет еще очевиднее, если рассмотреть движущие силы промышленной революции. В Европе раннего Нового времени большей частью богатств владела элита. Богатство платит за армии, а армии обеспечивают безопасность. Если бы психологию людей Запада порождал достаток, именно европейские аристократы должны были бы стать авангардом предпринимательства в эпоху промышленной революции. Вместо этого, как мы видели, городские индивидуалисты, ремесленники и духовенство из среднего класса и инвестировали в первые акционерные общества, и изобрели печатный станок, паровой двигатель и мюль-машину. Элита же, напротив, лишь непрерывно влезала в долги, растрачивая деньги на всякую роскошь вместо того, чтобы инвестировать или откладывать средства на далекое будущее. Это прямо противоречит ожидаемому результату гипотезы о появлении психологических особенностей людей Запада под влиянием достатка[733].