Джойс Оутс – Джойс Кэрол Оутс (страница 90)

Он выбегает из ванной, оттолкнув женщин, и начинает рыться в кухонном ящике среди ложек, ножей и вилок, которые со звоном летят на пол. Находит острейший разделочный нож и стискивает пальцы на его рукояти, как на горле судьбы. Снова расталкивает женщин, которые неотвязно следуют за ним. С легкостью отбрасывает к стене старшую сестру в сто восемьдесят фунтов весом — с такой же легкостью он ворочает кирпичи и мешки с гравием на складе. Сколько раз он молил Господа сделать его машиной. Машина ничего не чувствует, ни о чем не думает. Машина не испытывает боли. Машина не требует к себе любви. Машина не знает страстей и не стремится к тому, чему не знает названия: к спасению души.

Вернувшись в ванную комнату, с силой захлопывает перед носом у визжащих женщин дверь и запирает ее. Бормочет под нос: изыди, сатана! Изыди, сатана! Господи, помоги! Неожиданно твердой, будто стальной рукой спокойно, словно это ему не впервые, подносит нож к лицу, храбро вонзает в глаз и проворачивает его острие внутри глаза. Боли нет — глаз взрывается в ярчайшей вспышке очистительного пламени, и лишь потом приходит ощущение жжения. Глазное яблоко выскакивает, а вместе с ним и знак сатаны. Но глаз все еще связан с глазницей соединительной тканью, сосудами и нервами. Дрожащими от возбуждения, скользкими от крови пальцами он за них дергает; они эластичны и тянутся, как резиновые, и тогда он перепиливает их острым лезвием разделочного ножа. Достает, наконец, глаз из глазницы, как его самого когда-то извлекли из чрева матери, чтобы швырнуть в именуемое жизнью свиное корыто, полное греха и мерзостей, откуда нет исхода до той поры, пока Иисус не призовет тебя в свой чертог.

Он швыряет глаз в унитаз и в страшной спешке дергает за ручку.

Пока не успел вмешаться сатана.

Туалет древний — из тех, где вода с ревом и воем устремляется по трубе к унитазу, клокочет в образовавшемся в его керамической чаше водовороте, шумно вздыхает и, наконец, словно делая одолжение, проваливается. Знак сатаны исчезает.

С пустой глазницей, орошая все вокруг кровью, он опускается на колени, молится: Спасибо тебе, Господи! Спасибо тебе, Господи! — и рыдает, в то время как ангелы в сверкающих одеждах и с сияющими ликами спускаются с небес, чтобы заключить его в объятия, ничуть не пугаясь его залитого липкой кровью алого лица-маски. Потому что теперь он один из них и вместе с ними воспарит в горние выси. И однажды вы в такое же вот ветреное январское утро, подняв глаза к небу, увидите его — или похожий на него лик, проступивший сквозь кудлатую снеговую тучу.

Элвис умер: почему вы живы?

Пугающая мысль, что с этими похоронами не все ладно вернее, все неладно, впервые посетила Мередита, когда он увидел напротив входа в церковь чудовищных размеров гроб. Он стоял на возвышенном, чуть ли не вровень с алтарем, помосте и был освещен мощным прожектором, а крышка была снята, как бывает перед публичной церемонией прощания. Но ведь всего этого просто не может быть, верно? Ни при каких условиях! Мередит нервно оглянулся и посмотрел на других собравшихся — сам он тоже должен был скорбеть вместе с ними, — но никто, казалось, ничего необычного или неуместного в происходящем не замечал. Люди плакали, шмыгали носами, рыдали, их лица были мокры от слез и искажены страданием. В чертах проступала детская горечь, ребяческое отчаяние, к которому примешивалась еще и злость, даже ярость. Мередит почувствовал, что его начинает мутить: сидевшие вокруг него тесной, сплоченной толпой на деревянных церковных скамьях вызывали у него острое, до тошноты, раздражение. Он в принципе терпеть не мог толпы и часто испытывал головокружение или начинал задыхаться даже в более приятном окружении и в более приспособленных для массовых действ помещениях, например, в хорошо вентилируемых, с мягкими сиденьями концертных или театральных залах. Тогда он поднимался с места и, бормоча извинения, начинал протискиваться к выходу, желая побыстрее оказаться на улице, где можно было глотнуть свежего воздуха. Но эти люди? С грубыми лицами, приземистые — многие женщины явно страдали от избыточного веса, а у мужчин на животах, похожих на арбузы, расходились рубашки. Кто они, собственно, такие? И почему он, вице-президент страховой компании «Трансконтинентал», находится среди них?

Почтим память нашего усопшего Короля.

Нашего обожаемого Элвиса, который ушел от нас. Господи, будь к нему милостив.

Но в самом ли деле Король умер? Не может быть, чтобы Господь оказался таким жестоким.

Но неисповедимы пути Господни, и смертному не дано постичь Его помыслов.

И вот Элвис, наш Король, на Небеси, и душа его пребывает с миром после того, как он прошел сквозь Долину Слез, когда многие травили его и потешались над ним. Теперь Король во славе и в Царстве Божием. Аллилуйя!

Господь приблизил его к себе, и воссел он у Его престола вместе с Сыном человеческим, коего гнали при жизни и кому надели на голову терновый венец, прежде чем обречь на смертные муки Голгофы.

Аллилуйя!

Мередит отлично представлял, что происходит, и напоминать ему об этом не было необходимости.

Он сознавал, что находится в забитой рыдающими, потеющими людьми церкви, сидит на скамье в заднем ряду. Гроб, в котором, залитый ослепительным светом, словно на хирургическом столе, лежал Элвис, видно плохо. Гроб располагался на помосте в наклонном положении и был завален сотнями букетов цветов всех мыслимых размеров, расцветок и разновидностей (включая гигантские тропические оранжевые и алые гладиолусы, пурпурные бугенвилии и блестящие красные, будто из пластика, с фаллической формы бутонами цветы, которые преимущественно можно увидеть в садиках, окружающих домики на окраинах). Мередит понимал также, что похороны происходят непосредственно после смерти Элвиса и одновременно в настоящем — в 1993 году. Спустя столько лет после его кончины!

Мередит вспомнил, что все это знал заранее, но как и откуда он получил это знание, не имел ни малейшего представления. Но почему он здесь оказался? И почему был совершенно один в окружении всех этих не слишком дружелюбных незнакомых людей?

И еще он никак не мог понять, почему оставшуюся часть дня, вплоть до позднего вечера, его продолжала одолевать глубокая скорбь и печаль, а кроме того, какая-то примитивная атавистическая злоба — он недобро смотрел на своих коллег по «Трансконтинентал», на друзей-приятелей, даже на жену и с раздражением думал: Элвис умер, но почему вы живы?

В следующий раз Мередит ухитрился пробраться поближе к алтарю и занять место в первых рядах; оттуда он затуманившимися от слез глазами мог ясно видеть затянутое в черную кожу тело мертвого Элвиса (совсем еще молодого, оказывается), покоившееся в окружении огненно-ярких цветов в роскошном перламутровом, похожем на огромную жемчужину гробу, залитом белым, слепящим светом софитов. Мередит слушал панегирик усопшему, который священник произносил высоким, дрожащим от страсти и напряжения голосом, но плохо разбирал слова и больше наблюдал. Он отметил, в частности, что у священника солидное брюшко, как и у большинства прихожан, а лицо красное, с хорошо развитыми челюстными мышцами. Всякий раз, когда священник открывал рот с блестящей полоской зубных протезов, на которых закипала слюна, лицо его морщилось, словно он страдал от зубной боли. Священник, конечно, был белый: похоже, все мужчины и женщины, собравшиеся в церкви, были белыми.

Арийцы, высшая раса. Раса господ!

Да! Но вслух об этом лучше не говорить.

Мередит не имел ни малейшего представления, верил Элвис в Бога или нет. Очень может быть, что не верил, хотя почти наверняка родился в семье протестантов, возможно, баптистов. Внутреннее убранство церкви было Мередиту незнакомо — он мало знал о религии, поскольку был воспитан в духе свободомыслия, что не редкость в семьях, принадлежащих к унитарной церкви. Однако по черному одеянию священника с белой каемкой воротничка и по отсутствию статуй Мередит догадался, что находится именно в протестантском храме, в одной из дешевых церквей в стиле модернизма, напоминающих типовые постройки торгующих со скидкой магазинов. Подобные церкви преимущественно строят на пустырях, и они являются составной частью стандартных жилых комплексов отдаленных пригородов. Раньше Мередит скользил взглядом по таким строениям, не замечая их, — и не из-за чувства классового превосходства (хотя, конечно, он знал, что стоит выше людей, обитающих в пригородах), а из-за полнейшего к ним равнодушия. У него была своя жизнь, никак не соприкасавшаяся с жизнью городских окраин. Странные, даже подчас комичные названия таких храмов — Божье братство друзей Голгофы, Братство баптистов, Голгофские евангелисты, Библейское братство евангелической церкви — мелькали перед взором Мередита, нисколько его не задевая и не оставляя в памяти ни малейшего следа.

Но оказалось, нечто все-таки привлекало его внимание к таким церквам, должно было привлекать.

Мередит не заметил, как поднялся с места. Он был слаб и напуган. А чего еще, собственно, от него можно ожидать? Воздух в маленькой церкви стал жарким, влажным и спертым, словно в пасти гигантского животного, и наэлектризован, как перед бурей. Мередиту нужно было побыстрее протиснуться к выходу и убраться отсюда (он вроде бы знал, что его машина припаркована на улице рядом с церковью, но никак не мог вспомнить, какой у него автомобиль, и не представлял, узнает ли он его, когда увидит. Кроме того, он забыл, долго ли ехал, прежде чем добрался сюда). Тем не менее какая-то сила, не менее могучая, чем физический голод или страстное сексуальное желание, властно повлекла его к алтарю, к похожему на манекен телу Элвиса, покоившемуся в роскошном перламутровом гробу.