Джойс Оутс – Cага о Бельфлёрах (страница 78)

Прощайте, прощайте. Она обняла и расцеловала каждого, одного за другим. Маму, потрясающе красивую в бирюзовом наряде; папу, который наклонился поцеловать ее и получить ответный поцелуй; младшенькую, Джермейн, в белом платьице, похожем на цветок (немного запачканном, но все равно очаровательном); новую малышку — Кассандру, которая ерзала и гулила на руках у Лиссы, бабушку Корнелию в новом завитом парике; бабушку Деллу, чье сморщенное, точно сушеная слива, лицо вдруг увлажнилось от непрошеных слез; дядю Хайрама; кузена Вёрнона — меланхоличная улыбка его тонких губ вызвала у нее новый взрыв рыданий; тетю Лили; дядю Юэна; кузин и кузенов — Виду, Альберта, Рафаэля, Морну, и Джаспера, и Луиса… А вот и братец Бромвел, его глаза моргают за стеклами очков, и он протягивает ей руку… для официального рукопожатия! Гарта и Золотко, такую хорошенькую; тетю Эвелину и дядю Дэнтона; и Эдну; и Лиссу; и «Старика-из-потопа», которого оставила в доме прабабка Эльвира; и, конечно, саму прабабушку, которая по такому случаю приказала начесать себе волосы а-ля маркиза де Помпадур и чьи тонкие пальцы на удивление крепко сжимали запястье Кристабель. (С того дня, как его спасли, здоровье Старика-из-потопа — он так и остался безымянным, потому что своего имени не помнил, а Бельфлёры не стремились дать ему новое: они полагали, что не имеют на это право, ведь его родственники рано или поздно объявятся — значительно улучшилось, ему больше ничто не угрожало и он даже мог играть в простые игры с детьми (как правило, это были китайские шашки и «пиковая дама») и выполнять самые простые домашние дела, когда чувствовал в себе силы. Доктор Дженсен делал ему инъекции витамина С и оставлял солидный запас пилюль с железом, а прабабка Эльвира собственноручно, не допуская ничьего участия, готовила для него на кухне блюда с особыми травами, очевидно обладающими чудодейственными свойствами, потому что старик — а он был действительно стар, возможно, старше самой Эльвиры, — казалось, на глазах набирался сил. У него был тихий голос, спокойные манеры, он часто спал и не доставлял никому никаких хлопот. Несмотря на то что хлопотала на кухне сама Эльвира, подавала ему еду всегда служанка, а сама прабабка лишь время от времени заглядывала в комнату из коридора, никак не отвечая на радостные, хотя несколько виноватые и смущенные приветствия старика, если он не спал. Порой она сетовала на него, вот старый дурак, от него одни неприятности, но, в сущности, она была единственной, кто помнил о нем изо дня в день.) В конце концов заплаканная Кристабель, порывисто присев на корточки, отчего по ее шелковым чулкам сразу разошлось с полдюжины «стрелок», стала прощаться с кошками: с Минервой прабабки Эльвиры, и с Сиси, и с Декстер-Маргарет, с Джорджем, Чарли, Мисти, Мирандой, Уоллесом, Ру… А потом с Тройлусом и Бадди, с Маффином, Тристрамом и Яссу… и, конечно, с Малелеилом, который, издавая громкое мурлыканье, ткнулся своей большой головой ей в ногу, словно подталкивал, а потом остановился, чтобы лизнуть своим шершавым языком — таким влажным и таким щекотным — ее коленку, затянутую чулком. Сам красавец и гордец Малелеил! Воротник у него распушился, словно кто-то из детей только что расчесал его, а переливчатая серо-голубая шубка сияла на солнце. Кристабель отступила назад, спотыкаясь на высоких каблуках и заливаясь слезами: «Я больше никогда вас не увижу! Если я вернусь, все уже будет иначе! Я больше никогда не увижу вас такими…»

Тут все заголосили, маленькая ты дурочка, и Эдгар взял ее за руку, помогая сесть в блестящий черный «мерседес», который, очевидно, собирался вести сам.

Барон фон Шафф стал гражданином США в 1784 году, но, без сомнения, и он, и его потомки свято хранили память о своем тевтонском прошлом. Коллекция Шаффов, как шепотом поведала Кристабель старая миссис Шафф, является национальным достоянием: редкое средневековое оружие и щиты; античные барельефы; гобелены, еще более потертые, чем в замке Бельфлёров; фламандская керамическая посуда XVI века; средневековые и более поздние витражи; немецкие бронзовые эталоны веса XVII века; фолианты в кожаных переплетах, целая библиотека, на немецком; офорты, гравюры, эстампы; ну и, конечно, потемневшие от времени старые полотна, одно из которых, с изображением богини Безумия, Купидона, Лады и Силена, по преданию, принадлежавшее кисти ван Миревельта, напомнило тоскующей по дому Кристабель о гигантской картине, которая много лет висела в пролете второго этажа в восточном крыле. В некоторых комнатах замка стены были сплошь покрыты звериными шкурами. Камины были густо увешаны различными безделушками и латунной посудой, так что ими уже не пользовались. Во всех комнатах, но главным образом в Главной зале, находились скульптуры белоголовых орлов — деревянные, оловянные, кованые, медные, — и некоторые держали в когтях стрелы. Поговаривали, что барон с сыновьями хранили сотни индейских скальпов (разумеется, должным образом обработанных, выдубленых), но не на всеобщем обозрении.

Старуха Шафф, приземистая и бокастая, словно пробка, поднималась каждое утро в 6:30. При помощи служанки она принимала ванну; читала вслух из Библии; спускалась вниз ровно к половине восьмого, чтобы прочитать молитвы для слуг; завтракала; затем вновь поднималась наверх, чтобы написать письма, заняться шитьем, штопаньем и еще раз почитать Библию. Главная трапеза дня, к изумлению Кристабель, имела место в два часа пополудни. Она проходила по всем правилам этикета, хотя присутствовали на ней обычно только Эдгар, она и старая миссис Шафф. (Как сказала старуха Кристабель, кухня предназначалась исключительно для слуг и находилась в полуподвале. Еду готовили люди, которых Кристабель никогда не видела, а наверх, в буфетную, ее относил глухонемой слуга.)

Двое маленьких сыновей Эдгара ели в полдень, а потом в половину шестого у себя в детской под присмотром гувернера. В первое же утро по прибытии в Шафф-холл, Кристабель, в наряде с цветочным узором и с замотанным на голове наподобие тюрбана желтым шарфом, проходила мимо детской и из любопытства заглянула внутрь. К своему несказанному удивлению, увидела вдруг мужчину, видимо, это и был гувернер мальчиков: он стоял у открытого окна, держа в руках очки, и потирал переносицу, бормоча что-то неразборчивое. Кристабель не могла определить, какого он возраста. Его темно-русые волосы были подстрижены кое-как и ниспадали на воротник неровными прядями; его мужественный, чисто выбритый подбородок был, пожалуй, почти квадратным; кожаная заплата на правом локте твидового пиджака оторвана. Он был крепко сбит, этакий молодой бычок, и больше напоминал сына фермера, чем учителя, получившего образование за границей, в Англии и Германии, и побывавшего в услужении у лучших семьей восточной части страны.

Что-то в его позе, в томности и меланхоличности его повадки тронуло Кристабель до глубины души. Она глядела на него, стоя в дверях, и в то же время думала, кого же он ей напоминает. Этот привлекательный, правильный профиль, эти неуклюже-широкие плечи, из-за чего пиджак натягивался по спине, образуя складки…

Вдруг он обернулся — увидел ее, и у него перехватило дыхание.

Это был Демут Ходж!..

Страсть

Именно в результате ошеломительной вспышки страсти — поразительного в существе столь хрупком и в остальном столь покорном — Гарнет Хект познакомилась с лордом Данрейвеном, которому было суждено привнести в ее жизнь мучительное чувство вины.

Она устроила (как уязвила ее невыносимая учтивость его согласия!) еще одно свидание со своим возлюбленным после долгих месяцев со дня их обоюдного решения расстаться: она старалась не вспоминать, как ей пришлось буквально умолять его, пусть не словами, но глазами, полными слез: О Гидеон, ты ведь знаешь, как я люблю тебя, я всегда тебя любила и буду любить несмотря на клятву никогда больше не видеться, которую мы дали друг другу, дали ради Леи и ваших детей… (И — разве она не поступила благородно, согласившись передать свою малышку на воспитание в замок Бельфлёров, угадав невысказанное желание ее отца? Еще как благородно, но боль, которая снедала ее сердце, была ведома только ей… Даже добрейшая миссис Пим, которая, ей казалось, единственная из Бельфлёров знала, без всяких признаний, о ее связи с Гидеоном, не догадывалась (ведь Гарнет рыдала в одиночестве, иногда даже скрывшись в пекарне или на кухне, засовывала в рот пальцы, лишь бы не завыть во весь голос из-за того, что потеряла разом и любимого, и его дитя) о глубине ее страданий. Делла часто касалась плеча Гарнет, печально улыбалась и рассказывала об ужасном горе, причиненном ей самой ее же собственными родственниками, когда она была совсем юной. «Надо говорить себе, Гарнет: и это пройдет, — повторяла она. — Каждое утро, каждый день, каждый вечер, когда неразумные глупые люди с надеждой произносят свои молитвы, словно дети малые, мы тоже должны говорить, спокойно и четко: и это пройдет. Потому что так и будет! Не сомневайся, так и будет!»)

Поехав вместе с миссис Пим погостить неделю в замке вскоре после скоропостижной свадьбы мисс Кристабель и Эдгара Холлерана фон Шаффа III, Гарнет удалось отвести в сторону Гидеона (незаметно, хотя ее сотрясала крупная дрожь при одной мысли, что их могут застать в столь невинном месте, как детская, где она «навещала» Кассандру) и договориться с ним о тайном свидании поздно ночью назавтра. «Я ни о чем не буду просить тебя, — прошептала она. — Но мы должны увидеться. В последний раз». Гидеон, одетый в уличное платье, с недавно подстриженной бородкой (теперь серебристо-пепельной, с вкраплениями седины — когда Гарнет увидела это, ее сердце заболело от любви), — его глаза, чуть навыкате, беспокойно высматривали что-то позади нее, то возвращаясь, то вновь отрываясь от прелестной Кассандры, спящей на животике в колыбели, — сначала, казалось, лишился дара речи. Он открыл было рот, улыбнулся, потом улыбка потухла, он заморгал, прокашлялся, посмотрел ей растерянно в лицо и, поморщившись, как бы невольно отступил на шаг назад. Она прекрасно видела, что для Гидеона, как и для нее самой, даже такая короткая встреча была тяжелым испытанием: похоже, он тоже страдал, хотя, конечно, он никогда не стал бы говорить о таких вещах.