Джойс Оутс – Cага о Бельфлёрах (страница 52)
— Мне очень жаль, — проговорила Иоланда, — надеюсь, крысы внутрь не пробрались — ведь тебе и деваться некуда. — Она прижала лоб к мрамору, чувствуя его приятную прохладу. (У нее разболелась голова, а мрамор унимал боль. Или боль, наоборот, навалилась на нее от этого прикосновения?..) — У тебя здесь надо прибраться. Такая красивая резьба, а птицы ее совсем испортили, хорошо, что ты этого не видишь! И зря, наверное, ангелов сделали с цветными глазами, они от этого выглядят… Слегка чокнутыми, как будто сейчас подпрыгнут и улетят.
Великие планы Рафаэля не увенчались успехом, это Иоланда знала. Он хотел стать губернатором штата… Или сенатором… Или даже выше метил — в вице-президенты, а то и в президенты. Президент Соединенных Штатов! И разумеется, миллионов долларов ему было мало — Рафаэлю вечно хотелось больше, хотелось стать первым миллиардером в этой части света. Как предполагала Иоланда, ему хотелось восхищения. И еще она радовалась, что он умер за много десятилетий до ее рождения. Ей и нынешних Бельфлёров хватает.
Прабабка Эльвира как-то раз сказала, что таких бедолаг, как ее свекор Рафаэль, еще поискать: его близкие будто в воздухе испарялись. В конце концов в дорогостоящем мавзолее хоронить стало некого. (Его родители, Иедидия и Джермейн, уже давно покоились в собственной могиле под красивым гранитным надгробием высотой восемь футов — перезахоронить их в новом мавзолее он не мог. А перезахоронить Бельфлёров, погребенных далеко за озером, на окраине Бушкилз-Ферри, ему и в голову не приходило — всех их убили во сне, в их собственных кроватях, когда его еще и на свете не было. Такая подлость вызывала у него гнев не только потому, что убили членов его семьи, причем убили их презренные трусы под покровом ночи, а оттого… оттого что он считал это событие несмываемым позором. Эта резня — как ее ни толкуй — была поражением Бельфлёров.)
Как же грустно, думала Иоланда, обходя мавзолей кругом. Даже если человеком он был сложным (а разве мужчины из рода Бельфлёров бывали
— Ох! — воскликнула Иоланда. Внезапно ее пронзила словно сочащаяся из могилы злоба старика. Острая, как игла, боль сковала лоб. — Ох, какой ужас!
Она заспешила прочь — и сквозь выступившие от боли слезы заметила неподалеку высокую фигуру парня в рабочем комбинезоне и серой кепке. Сперва она испытала облегчение: наконец-то рядом кто-то живой, а не призрак! Затем, когда лицо у парня скривилось в глумливой ухмылке, Иоланда почти узнала его и окликнула:
— Эй, ты кто, что ты делаешь на… — но слова застряли в горле.
Парень спрятался за надгробьем. От такой удивительной наглости, такой издевательской выходки — спрятаться от нее, когда она на него смотрит, — Иоланда остолбенела. «Но я же знаю тебя, — прошептала она, нащупывая на шее золотую цепочку с маленьким крестиком. — Тебя зовут… Ты живешь… Твой отец работает на моего… Как ты смеешь от меня прятаться!»
Возможно, это очередной бродяга — такие ужасно раздражают дедушку Ноэля, или же браконьер, или местный, пришедший порыбачить в Норочьем ручье, надеясь, что никто из Бельфлёров его не заметит. «Я могу сделать так, что тебя арестуют, — прошипела Иоланда. — тебя тут не должно быть, ты и сам это понимаешь. Вам здесь не место, никому из вас». Сердце ее замирало, но Иоланда не боялась — на ее собственной земле ей бояться нечего. И столько мертвых Бельфлеров вокруг — они ее свидетели. И тем не менее она сочла благоразумным направиться к выходу. Потому что увязаться за ней он, разумеется, не посмеет. Даже сейчас он, дурачина такая, прячется за надгробием, словно она не знает, что он там. Или, возможно, он слегка отсталый — в этих местах их полно…
(Все эти фермеры-арендаторы со своими выводками! Безграмотное быдло. Отребье. Мужчины напиваются и избивают жен и детей, матери напиваются и избивают детей, дети бегают без присмотра и не ходят в школу, хотя Бельфлёры, практически единолично, оплачивают им и школу, и учебники, и жалованье учителям тоже платят — а дети бегают без присмотра, устраивают поджоги и калечат друг дружку. И что с этим делать? Про них — про этих Варрелов, и Доунов, и Макинтайров, и Джиттингсов — ходили самые отвратительные слухи: например, один мальчишка по имени Хэнк Варрел облил чью-то собаку, колли, бензином и поджег, потому что его обидчик не поверил, что тот якобы нашел работу в городе — причем хуже всего (так говорил Гарт, именно от брата Иоланда обо всем узнавала), что никто и не подумал вызвать шерифа — все боялись, что в отместку Варрел их самих подожжет.)
Поэтому Иоланда, не ускоряя шага, вышла с кладбища и спустилась к ручью. Она не боялась и не собиралась бояться. Мальчишка лишь посмеяться над ней решил, и она его
«Если я расскажу об этом папе… или дедушке… или даже Гарту… Да, Гарту и его друзьям, или дяде Гидеону, или…»
Оборачиваться ей не хотелось — Иоланда боялась, что он наблюдает за ней, но она не удержалась, к тому же кто-то явно шел за ней — нет, не мальчишка, кажется, вообще не человек… Разве что человек этот продирается сквозь высокую траву на четвереньках…
Иоланда судорожно сглотнула. Голова кружилась. Возможно, ей надо убежать поглубже в лес и спрятаться; возможно, надо закрыть глаза — и тогда ее возлюбленный отыщет ее, и спасет, и отведет домой… Ах, да это и впрямь не человек! Просто собака. Собака — только и всего.
Приподнимая юбки, она прошла по заболоченному лугу (какое здесь все грязное и отвратительное! — туфли теперь безнадежно испорчены) и краем глаза заметила, что собака трусит на некотором расстоянии.
— Убирайся отсюда! — крикнула Иоланда. — Убирайся, тебе тут не место!
Вот бы ее возлюбленный пришел ей на помощь — он бы громкими хлопками отогнал собаку. А потом обнял бы Иоланду за плечи и проводил домой…
— Пошла прочь! Иди туда, откуда пришла! — выкрикнула Иоланда.
Собака была незнакомая. Гончая с грязноватой шерстью и некупированным хвостом. Даже издалека Иоланда видела на ней паршу. Псина смотрела на нее с удивительной, почти человеческой задумчивостью.
— Ты что, не слышишь? Бродячим собакам на нашей земле не место! — Иоланда начала всхлипывать.
Приостановившись, псина задрала заднюю лапу и, будто отвечая на ее слова, помочилась на кустик сорной травы.
— Ну и мерзавка же-ты… Какие же собаки мерзкие… — прошептала Иоланда.
Она развернулась и зашагала быстрее — ей казалось, что примерно в миле впереди показались башни замка, башни ее дома. Совсем скоро она будет там, где о ней позаботятся, а псина за ней не поплетется, не посмеет, как и мальчишка, а Иоланда расскажет обо всем отцу и дяде Гидеону, и тогда… Пес бежал следом, отвратительно близко, рыча и почти хватая за пятки, а потом отставал, глядя на Иоланду влажными глазами. Он
Порченая комната
На третьем этаже в северо-западном крыле замка Бельфлёров с видом на невероятную, раскидистую крону ливанского кедра и окутанные туманом склоны Маунт-Чаттарой располагалась загадочная комната, изначально известная как Бирюзовая — потому что спустя несколько лет после того, как строительство усадьбы завершилось, когда ожидали (как выяснилось, напрасно), что в усадьбу на целый месяц приедут погостить барон и баронесса фон Рихтхофен, эта часть северо-западного крыла была преобразована в гостевую комнату-гостиную и обставлена со всей роскошью: на одну стену повесили огромное зеркало, примерно шесть на десять футов, в раме, которую поддерживали две пары пизанских колонн, с богатым орнаментом в стиле итальянского Возрождения; на противоположной стене, для придания помещению неброского, но изысканного флорального акцента, разместили решетчатый каркас, увитый лианами и маленькими темно-красными розами; со сводчатого потолка свисали три хрустально-золотые люстры, изукрашенные драконами; над камином возвышались четыре вырезанных из дуба фигуры, изображающие неопределенного возраста и пола людей, закутанных в роскошные одеяния. Мраморный пол всегда сохранял прохладу, на стенах висели полотна работы Монтичелли, Томаса Фаеда и Яна Антонисзона ван Равестейна, а мебель и общий интерьер были выполнены преимущественно в оттенках бирюзы и золотах. Ходили слухи, что обустройство Бирюзовой комнаты обошлось в сто пятьдесят тысяч долларов, но точные цифры знал лишь Рафаэль Бельфлёр, а он финансовые дела не обсуждал ни с кем, даже с братом и старшим сыном.
(В 1861 году Рафаэль с просчитанным — что для него характерно — широким жестом нанял вместо себя в Четырнадцатый полк Седьмого корпуса Потомак-ской армии не одного, а двух солдат, и, хотя был обязан платить каждому довольно скромную сумму, на самом деле платил намного больше, при условии, что они никому — ни единой живой душе — не расскажут, сколько именно. И так как один из солдат погиб почти сразу, в Миссури, а второй — в битве при Энтитеме, под командованием генерала Макклеллана, масштабы Рафаэлевой щедрости так и остались неизвестны.) Бирюзовая комната была, возможно, самой великолепной в усадьбе, однако спустя несколько лет она была отделена от прочих, ее массивную дверь из розового дерева заперли на веки вечные, и с тех пор называли — лишь шепотом, да и то в основном слуги — Порченой.