Джойс Оутс – Cага о Бельфлёрах (страница 46)

— Нет. То есть да. Нельзя, — и Юэн с шумом выдохнул.

Священная гора

Упершись костлявыми дрожащими коленями в гранитный выступ, покрытый острыми наростами льда, крепко сцепив руки, вытянув длинную шею, свою длинную тонкую шею, и повернув голову к снежной шапке священной Маунт-Блан, прикрыв слезящиеся от ветра глаза, растерзанные бирюзовой голубизной неба, его чистотой и невинностью, он прислушивался к пронзительным, сотрясающим воздух звукам собственного голоса (Иедидия так редко повышал его, так редко кричал — разве что в минуты беспомощности, ссорясь с горным духом, который беззастенчиво и безжалостно являлся на его полянку, а порой даже забирался в хижину и проделывал это, приняв личину молодой жены его брата. Как-то ночью Иедидия, не отдавая себе отчета, стал отвечать на его игривые предложения, порой с раздражением и гневом, а потом и возражать, слыша нелепые призывы: чтобы они разделись догола и нырнули в темную бурлящую воду! Чтобы они выли и царапали друг друга и катались по камням в свете полной луны!); опустившись на колени на гранитный уступ, склонив голову, пока голос его звенел, как звенел каждое утро на рассвете, словно подстегивая солнце в его неспешном движении, он слышал каждый удар сердца после каждого сказанного слова, каждый слог его дерзких слов, эхо, чуть насмешливое, почти неслышное эхо незнакомого ему голоса, слышал — и тотчас умолкал.

Широко открыв от испуга глаза, он ждал.

В последние месяцы — или годы? — слух у Иедидии стал невероятно чутким. Он слышал крики невыразимой боли — тоненькие крики боли, издаваемые спиленными елями, далеко внизу, за много миль отсюда. Чтобы избавиться от их жалобного плача, он затыкал уши обрывками ветоши: деревья никуда не уносили, освежеванные, они так и лежали, обреченные на страдания, и сознание медленно покидало их, как в свое время, возможно, медленно обживало их тела; и если их палачи не обращали внимания, не слышали ни единого звука, то Иедидия был просто неспособен не слышать. Его обостренный слух улавливал крики мелких птах, схваченных в воздухе хищными птицами, и кроликов, пойманных совами, и енотов, за которыми гонятся волки. Как-то зимним утром, услышав особенно исступленный крик, он вы шел из хижины и увидел, как вдали, по другую сторону ущелья, бьется в когтях огромной птицы животное величиной с лису. Безволосая голова стервятника была обтянута красной кожей, клюв напоминал цапличий, перья были белыми с черными кончиками, словно их обмакнули в смолу, а хвост длинным, удивительно длинным — и зубчатым. Такого удивительного хищника Иедидия еще не видел и имени его не знал.

Он опустился на колени, склонив голову набок и небрежно отбросив на плечо бороду — она снова выросла, хотя, казалось, он стриг ее совсем недавно.

Тишина.

Господь?

Тишина.

…Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело — одежды? Взгляните на птиц небесных… Посмотрите на полевые лилии… Итак не заботьтесь и не говорите: «что нам есть?» или: «что пить?» или: «во что одеться?»… Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это всё приложится вам. Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы…[16]

И вновь эхо. Негромкое, веселое, насмешливое. Он слышал его с поразительной отчетливостью, хотя и его собственный голос не ослабел.

Медленно поднялся он на ноги и с усилием выпрямился. (Его правое колено теперь болело почти не переставая. Он и не помнил, когда эта боль началась — наверное, однажды утром, однако, на самом деле, она была с ним всегда.) Иедидия заслонился ладонью от солнца и посмотрел по сторонам, насколько хватало глаз: вниз, в ущелье, где тени меняли одна другую, на солнечный свет и белый клубящийся туман, на усыпанный валунами холм, поросший у подножия соснами, и наконец медленно, благоговейно — вверх, на самую вершину Маунт-Блан. По мере того как гора устремлялась ввысь, к Господу, деревья редели, а саму вершину покрывали снег и лед, что казалось Иедидии доказательством ее святости. Порой он смотрел на обдуваемую всеми ветрами гору, пока не чувствовал резь в глазах и зрение его не слабело — а он думал, что только начал отдавать ей дань уважения. Разве не очевидно, что настолько священное место отталкивает любое зло? И разве сам Сатана не съежился бы от страха перед этим ледяным величием?..

Однажды Иедидия стоял на привычном каменном уступе над ущельем, прикрывая ладонью глаза, когда увидел, как в небе парит ястреб-перепелятник, и тут же неподалеку прогремел выстрел и возле его головы пролетела пуля. Иедидия бросился на камни. Без раздумий — времени на раздумья у него не было — он ничком упал на камни и пролежал так очень долго, а потом разлепил онемевшие губы и принялся робко складывать их в слова: Господь милосердный, сжалься надо мной, Господи милостивый, помилуй меня, не дай мне умереть, не увидев лица Твоего. Дане превратится в посмешище мое паломничество в Царствие Твое, а моя любовь к Тебе — в нелепость, прерванную бессмысленной случайностью. Расставив руки и ноги, он, пятясь задом, умудрился уползти с выступа и забиться в хижину. (К тому времени он укрепил свою жалкую лачугу березовыми бревнами и починил крышу, на пол настелил половицы, а в оба окна — величиной не больше квадратного фута — вставил стекла, и еще навесил прочную дубовую дверь с железной щеколдой.) В хижине он упал на набитый кукурузными листьями тюфяк, и долгое время ему не хватало сил даже продолжить молитву. Наверное, он уснул, потому что, проснувшись, понял, что настала ночь, что он совершенно один и что Господь позволил ему осознать: опасность миновала, он снова один в горах, и никто не причинит ему зла — и сердце его наполнилось ликованием, похожим на ликование ребенка, когда тот понимает, что его не накажут, что вместо наказания его ждут прощение и теплые материнские объятия.

На следующее утро, дрожа от собственной дерзости, Иедидия снова взобрался на выступ и спустя несколько минут убедился, что он действительно один, что Господь не обманул его. С того дня никто больше не стрелял в него.

Впрочем, время от времени ему докучали незваные гости. Ему казалось, будто гости эти, в основном трапперы и охотники, следовали один за другим, так что у него почти не оставалось времени насладиться священным одиночеством гор и ощутить себя лишь парой глаз — парой глаз и телом, таким тонким и чистым, обладавшем хрупкостью прозрачной льдинки, согласно замыслу Господа. (Ведь зачем было Богу призывать Иедидию Бельфлёра в горы, как не для того, чтобы очистить его от лихорадки деторождения? От исступления страсти, безумства, заставляющего пресмыкаться перед плотью, от тел, переплетенных в тщетной попытке избавиться от одиночества? Иначе зачем Ему спасать Иедидию от судьбы его братьев, от ничтожной судьбы его отца, топившей их в трясине чувств? Да, его брат Луис женат, и говорят, будто Господь благоволит к мужу и жене, что союз их плоти священен, однако Иедидия знал, что Господь, ужасаясь, отворачивается от низменных инстинктов и, недосягаемый, прикрывается великолепием горы, на вершине которой ни единому живому существу не выжить.)

Он, Иедидия, жил намного ниже, где покой его нарушали люди. Заслышав их, он, разумеется, прятался, но что он мог поделать, когда его заставали врасплох? Однажды горный дух, принимающий облик и передразнивающий голос юной супруги Луиса, дразнил его, придумывая одну дикую затею за другой: лицемерно упрекнул Иедидию за то, что тот ради пропитания убил енота, такое чудесное создание, с такой милой мордочкой, почти ручного и такого толстенького — ах, как же он может есть его мясо! Как он, бесстрастный целомудренный Иедидия, дошел до того, что ест такое мясо? И Иедидия так смутился и встревожился, что не устоял перед издевательствами и принялся огрызаться (как ни прискорбно, такое случалось часто — а ничто не приводит горных духов в больший восторг, чем возможность подразнить человека и заставить разговаривать с ними, тем самым признавая их существование); из-за этого он и не заметил необычной компании: к нему пожаловала группа девушек — их было шестеро или семеро, ровесницы его золовки (чье имя он забыл, но помнил, что ей было семнадцать и выглядела она совсем юной для своего возраста). Они были в шерстяных платьях до колена, носках грубой вязки, походных ботинках, каких Иедидия прежде не видел, и объемных вязаных пуловерах самых разных цветов. Щеки у девушек раскраснелись из-за разреженного здесь, на высоте, воздуха, дыхания им не хватало, но при этом они производили впечатление пышущих здоровьем. Их заплетенные в косы волосы задорно растрепались. Скрывая удивление и смятение, Иедидия убрал мотыгу (был теплый июньский день, один из первых жарких дней в том году, и Иедидия собирался разбить грядку — высаживал он в основном картошку, хотя почва тут была каменистая и неплодородная) и предложил нежданным гостям воду, мясные консервы, сухофрукты, черствые ломтики черного хлеба, вполне, однако, съедобные, если размочить их в жиденьком бульоне — готовый поделиться всем, что у него было, потому что девушки и впрямь преодолели немалый путь, а пока они находятся в горах, то могут считаться его гостьями. Однако руководитель похода, поблагодарив его, согласился принять лишь воду — девушки с наслаждением пили ее, передавая друг другу видавшую виды оловянную кружку Иедидии, поглядывая на него поверх кружки и хихикая. Девушки напоминали сестер, так похожи они были: блестящие темные глаза, длинные темно-каштановые челки, вишнево-красные губы.