Джойс Оутс – Cага о Бельфлёрах (страница 21)
Он резко обернулся и посмотрел на скалы над избушкой. Но увидел лишь деревья и кустарник. Сосны, и болиголов, и клен. Жалкие и оборванные ветром, однако неподвижные. За ними никто не прятался.
— Иедидия? Я знаю, ты где-то рядом! Я знаю, что ты слышишь меня. Смотри… — Луис зачем-то сорвал с себя красный шарф и принялся неистово размахивать им, — я знаю — ты меня видишь, прямо сейчас на меня смотришь!
Странно, что младший брат стал его бояться. Луис был уверен, что Иедидия всегда питал к нему симпатию. Всегда, можно сказать,
— Иедидия! — прокричал Луис, сложив рупором руки.
Сам он был коренастый и смахивал на молодого кабанчика — до тридцатилетия ему осталось ждать всего неделю; подбородок у него был тяжелый, нос довольно длинный и крупный, с раздувающимися ноздрями, рыжеватая борода коротко подстрижена. В громком крике он вытаращил глаза, на лбу и шее выступили вены.
Колени заболели, и Луис поднялся. Тщательными, точно рассчитанными движениями он снова обвязал шею красным шарфом. (Его связала Джермейн, и Иедидия это непременно поймет, если, конечно, смотрит не совсем издали.) Продолжая беседу с невидимым братом, он крикнул:
— Дома все хорошо, жаловаться не стану. В последнем моем письме — я знаю, Иедидия, ты его получил, знаю, хотя ты и не потрудился ответить и даже не дал нам знать, в добром ли ты здравии, а уж поздравить нас ты и подавно не думал — так вот, я писал, что теперь у малыша Джейкоба появился братик, а самому Джейкобу два года, он растет не по дням, а по часам, и все ему интересно. Нашего второго зовут Бернард, ему пока всего три месяца, и мамочка в нем души не чает. Пореветь они любят, и малыш Бернард, и Джейкоб, ни одного из них ты не видел и уж тем более крестным их не стал — но я здесь не для того, чтобы тебя упрекать, не для этого я протопал по этим чертовым горам пятьдесят миль… В последнем письме я писал тебе о Джермейн, о детях, о пристройке к дому, а еще рассказывал об отце, его друзьях и о клубе «Кокань» — они купили пароход, одну из прогулочных посудин, плавучее казино с выпивкой и женщинами, а методисты из долины сразу на дыбы встали и собираются подать жалобу губернатору, но папаше все равно, волноваться ему нечего, он сейчас собирается вложиться в строительство водолечебницы и, возможно, наладить туда транспорт из Похатасси, хотя подробностей я пока не знаю, зависит оттого, какую ссуду даст банк: ты же знаешь, он никогда не говорит о деле, пока всё не на мази, боится, как бы не надули…
Луис так старался докричаться до противоположного берега, что в горле у него уже саднило. Он помолчал, уверенный, что брат за ним наблюдает. Вот только где он, с какой стороны?.. Вероятнее всего, Иедидия скрючился за одним из огромных валунов чуть выше по склону. Неуклюжее движение — и он вызовет оползень, который погребет под собой и его, Луиса. Впрочем, Иедидия мог забраться на дерево.
— Йед, неужели ты и об отце не тревожишься? — мягко проговорил Луис. — Ни о нем, ни о Джермейн, ни о Джейкобе с Бернардом… Джермейн говорит, что тебе не суждено свидеться с родными при жизни и ты никогда не увидишь своих маленьких племянников, она наказала мне упросить тебя вернуться. Но еще она сказала, что это бесполезно… Если бы мне только увидеть тебя, убедить тебя — я не верю, что это бесполезно!
Едва он умолк, как горы вновь накрыло великой тишиной — она наступала на него со всех сторон, но особенно — из каньона, где текла река, и с огромной Маунт-Блан. «В одиночестве брат мог разучиться говорить, — подумал Луис. — Потерять рассудок». Однако Луиса жгла злость, и скрыть ее не получалось.
— Неужто ты и о папе не тревожишься? О собственном отце? Он ведь на пороге старости — ему скоро шестьдесят пять стукнет, кажется, уже в этом году, хотя точно не скажу — неужели тебе наплевать? Он стареет, хотя и хорохорится, и он тоскует без тебя, каждый день говорит, как по тебе скучает. И единственное, что он просил передать тебе — что скучает. Он не сердится. Он правда не сердится. У него немало времени отнимает клуб, он и на одежду опять порядком тратится, а когда в городе бывает, то непременно к цирюльнику заглядывает — волосы стрижет и красит, а еще щеголяет новыми зубами, они блестят, как слоновая кость, а может, из нее и сделаны. Джермейн говорит, они ему не к лицу, но кто осмелится обсуждать столь деликатные подробности с отцом? Ты же знаешь, какой он чувствительный, какой гордый…
Он снова умолк, подавленный и усмиренный рокотом реки и всепоглощающей тишиной гор. Ходить по горам в одиночку Луис не привык: отправляясь на охоту или рыбалку, что случалось нередко, он всегда находился в центре шумной компании своих ровесников. К охоте они относились со всей серьезностью, и Луис считал себя одним из лучших горных охотников и искусным стрелком; но с такой же серьезностью они воспринимали и выпивку, и еду, и свое сообщество. Одиночество, странная красота, пугающая и неумолимая, почти уродливая, сбивала его с толку. И то, что его младший брат решил укрыться здесь, настораживало Луиса. «Ты Бельфлёр — неужели ты этого не осознаешь?! — хотелось выкрикнуть Луису. — Ты не можешь спрятаться от кровных уз и обязательств…»
— Я так долго добирался сюда, я устал, мне всего лишь хочется увидеться с тобой и обнять тебя, я же твой брат, — Луис беспомощно огляделся, простирая вперед руки, покраснев от гнева, который он не решался продемонстрировать в открытую. Если бы он только мог сжать худую руку Иедидии, если бы только мог обнять его… Тогда можно его и не отпускать, а увезти с собой, к берегам Лейк-Нуар, — если понадобится, связанным и обездвиженным.
— Йед! Ты меня слышишь? Видишь? Ты же добрый парень, ты не позволишь мне долго выставлять себя дураком? Я так долго сюда шел, мне бы дух перевести — кстати, Джермейн говорила, что отправляться сюда одному опасно, но, понимаешь, я решил, что правильнее пойти в одиночку, из уважения к тебе, из любви к тебе. Я мог бы привести с собой других охотников, мы бы даже и собак захватили, ну, ты знаешь, мы бы в два счета тебя отыскали — собаки тут же взяли бы след. Вообще-то папа сперва так и предлагал поступить, сразу после твоего ухода. Он решил, что своим уходом ты нанес ему оскорбление, ну, сам понимаешь, ты словно оскорбил каждого из нас. Ты же знаешь, Джермейн ждала, что ты станешь крестным Джейкоба, и собиралась назвать в твою честь нашего второго ребенка — она сказала, что, может быть, тогда ты захочешь вернуться и взглянуть на него. Но я сказал нет, и речи быть не может, его уже три года никто не видел, хотя он обещал вернуться через год; он не уважает кровные узы, он никого из нас не любит, даже собственного отца! И тебе известно про обязательства, Иедидия, папины земли и вложения накладывают на тебя определенные обязательства. Дела у нас идут неплохо, и следующий год обещает быть особенно удачным: мы откроем водолечебницу «Серные источники», пустим дилижансы, а если удастся добиться прокладки железной дороги или нескольких обычных, но сносных дорог — тогда мы половину леса в горах вырубим, а древесину отправим на продажу. Папа владеет тысячами акров отличного леса, но пока никак не наладит вывоз — только эти небольшие разработки вокруг озера, впрочем, там и вырубать больше нечего, остались лишь кряжи да новая поросль, такая, что черт ногу сломит, бесполезная земля, ее ни один дурак не купит, потому что этот участок толком и не расчистишь. К тому же отцу не повезло, лес до самого Иннисфейла уничтожил пожар — а это тысячи деревьев, которые он готовил под вырубку. Ему нужна твоя помощь, Иедидия, ему нужны оба сына. Он сказал мне, что лишил Харлана наследства, и, если ты не вернешься и не проявишь к нему должного уважения, или любви, или просто не отнесешься по-человечески, он и тебя наследства лишит. Ты слышишь меня? Ты, черт тебя побери, меня слышишь?
Луис вдруг явственно ощутил, что брат смотрит на него, из-за лачуги — хотя нет: откуда-то сверху, с неба, или с дерева. Он нагнулся за своим ружьем. (Подойдя к избушке, Луис снял рюкзак и положил его вместе с ружьем возле двери.) Лицо у него побагровело. Вскинув ружье и прищурив один глаз, он устремился вперед. Вот оно! Есть! В нижних сосновых ветках что-то шевельнулось… Однако это оказалась птица. Крупная птица.
Луис вгляделся в крону дерева, и сердце его заколотилось. С ветки на него с высокомерным равнодушием смотрел большой рогатый филин. Такого большого филина Луис никогда не видел. Снизу казалось, будто размером птица с крупную собаку, а голова, словно нахлобученная на упитанное тело, была просто гигантской. Настороженно торчащие уши с кисточками, мощные лапы, охватившие когтями ветку, огромные неморгающие глаза, подведенные белым и черным, будто кистью искусного художника… Спокойствие этого существа, умные, слегка насмешливые желтые глаза с плавающими в них черными зрачками, его пугающе высокомерная красота…