Джойс Кэрол Оутс – Опасности путешествий во времени (страница 44)

Самое удивительное в племянниках – цвет кожи: темно-кофейный.

Ни у кого в (глубинке) Вайнскотии нет кожи такого насыщенного кофейного оттенка, как у моих сводных племянников.

Рано или поздно у нас с Джейми появятся собственные дети. Мы очень на это надеемся.

Основная масса прилегающей к ферме земли не годится для пахоты, однако есть и плодородные участки – Джейми сдает их в аренду фермерам, из вырученных денег и складывается наш скромный бюджет. На крохотном пятачке за домом мы разбили огород, выращиваем помидоры, бобы, сладкую кукурузу, морковь, огурцы, дыни…

Думаю, вскоре забота о капризных овощах ляжет на меня. (Как и воспитание племянников.) Из больницы я выписалась лишь под конец лета, и огород уже успели засадить. Теперь же его оккупировали сорняки – вечная напасть садовода, – а дыни с кукурузой сильно страдали от набегов оленей и енотов. Лучше всего удалась клумба с неприхотливыми, словно сорняк, базиликом, кошачьей и обычной мятой; неподалеку радовали глаз заросли мальвы и дикой розы.

Я рвалась на борьбу с сорняками и вездесущим чертополохом, но Джейми со смехом остудил мой пыл.

– За прополку, как и за отношения, браться нужно вовремя. Пускай все идет своим чередом. «Потихоньку, вдох за вдохом».

Прогулка по запущенному саду. Рядом семенит неугомонный Руфус, принюхивается и ныряет в шелестящие заросли кукурузы. Ощущение бесконечного счастья. Все здесь ждали только меня, а я и не подозревала.

Сомневаюсь, что в прошлом (о котором сохранились лишь смутные, обрывочные воспоминания, точно смотришь сквозь запотевшее стекло) я жила на ферме, возилась в земле, занималась садоводством. Впрочем, учиться никогда не поздно.

Пьянящие ароматы сада на полуденном солнцепеке или после дождика такие упоительные, что кружится голова.

Джейми с друзьями постоянно латают дом – крытую черепицей крышу, ставни, ветхое крыльцо, ступени. У Джейми есть приятель-водопроводчик, и владелец трактора, и специалист по рытью колодцев. Есть друзья-маляры (без фантазии) и маляры-художники. Есть очень близкий товарищ-скульптор и по совместительству сварщик. Сам Джейми – рукастый и сильный; его постоянно надо одергивать, чтобы не ворочал тяжести – чего доброго сорвет или вообще сломает спину. Для отшельника он развил чересчур бурную общественную деятельность. На ферме Херон-Крик регулярно проходят собрания сторонников разумной ядерной политики. Впрочем, иногда Джейми отправляется в Мэдисон или еще дальше, в Чикаго. (Чикаго! Немыслимая даль. После инцидента с молнией я решила отказаться от путешествий.) Коллеги-ваятели трудятся в своих мастерских, а по вечерам ужинают с нами – вместе со своими женами, дамами сердца, детьми. Родители приезжают погостить на денек-другой. Заглядывают и бабушка с дедом. («Только, пожалуйста, не надо здесь умирать», – шутит Джейми, хотя никто не разделяет его юмора.) Постоянно устраиваются поэтические вечера – многие (из нас) поэты. К тому же Джейми тесно общается с Х. Р. Броди. Случаются и музыкальные вечера – Джейми играет на барабанах. У моих сводных племянников масса школьных друзей, они тоже частенько приезжают на ферму в сопровождении родителей, которые с удовольствием остаются на ужин. Столкнувшись со случаями несправедливости в отношении преподавателей и обслуживающего персонала в университете Вайнскотии, Джейми вознамерился организовать профсоюз, не подозревая, какое это трудоемкое и неблагодарное дело, насколько склочными становятся люди, когда кто-то пытается им помочь. Как-то вечером, за ужином, который переместился из дома на веранду, а потом и во двор, я попробовала сосчитать гостей, но на двадцать шестом человеке сбилась.

В мыслях промелькнуло: здесь некогда унывать. Дел по горло.

Себя Джейми называет «разноплановым» художником. Его кумир – Роден. Свои самобытные, ошеломительные произведения искусства Джейми создает из металлолома, не брезгуя битыми автомобилями и тракторами. Он использует железо (ржавчина его не смущает, ведь это «естественный процесс»), нержавеющую сталь, алюминий, медь, дерево, глину, телефонный кабель и прочие материалы, включая папье-маше. Несмотря на тягу к эпатажу, он не гнушается и традиционной скульптуры. Самая известная его работа – памятник героям Корейской войны – находится в пригороде Вайнскотии.

В университете Джейми Стайлза ценят за оригинальность и профессионализм; однако его общественно-политическая деятельность вкупе с антивоенными высказываниями не способствуют карьерному росту и включению в штат.

Тем не менее Джейми упорно оставляют. Семестр за семестром, год за годом.

– В принципе, на кафедре меня любят, процентов девяносто там мои приятели. Мы знакомы тысячу лет. А сколько раз я выручал их по работе! Вот декан и президент колледжа меня не жалуют. А тут еще постоянные сплетни, будто на факультете изящных искусств завелся «ярый коммунист». Кто-то из попечителей вообще уверен, что меня арестовывали за участие в акции протеста. Поэтому внештатная должность – потолок, на который я могу рассчитывать.

Джейми говорит рассудительно, но не без хвастовства. Тогда я бросаюсь ему на шею с поцелуями.

Вскоре после выписки и моего водворения на ферме Херон-Крик Джейми повел меня взглянуть на памятник участникам Корейской войны, расположенный перед окружным судом Вайнскотия-Фолз. Выполненные из нержавеющей стали фигуры одиннадцати солдат сухопутных войск смотрелись по-настоящему живыми; они будто действительно дышали, а их холодная кожа казалась мягкой на ощупь. Высотой чуть больше двух метров, фигуры слегка возвышались над зрителем. Вечно молодые, лишенные возраста лица. Руки – особенно пальцы – поражали реалистичностью. На каменном парапете, окружавшем скульптуру, были выбиты имена уроженцев Вайнскотии, павших в бою. Над надписью Джейми изрядно потрудился, забраковал несколько шрифтов, прежде чем выбрал подходящий.

Местные газеты не поскупились на хвалебные отзывы в адрес «Наземного патруля: Корея, 1950–1955». Растроганные родственники погибших солдат завалили Джейми письмами, и он скрупулезно ответил на все до единого. (К счастью, на тот момент Джейми еще не занялся антивоенными протестами.) В работе над мемориалом он вдохновлялся не Роденом, а Харри Хансеном, знаменитым скульптором со Среднего Запада, творившим в начале двадцатого века. Хансена называли среднезападным Роденом, за свою пятидесятилетнюю карьеру он успел создать свыше двух сотен скульптур. Сам Джейми стыдился мемориала, я же всячески старалась его вразумить, называла композицию трогательной, трагичной, прекрасной.

– Не хотел делать «реалистичный» памятник, но они настаивали. Я пробовал переубедить городской совет, объяснял, что их концепция устарела. С тех пор как изобрели фотографию, надобность в антропоморфной скульптуре отпала. Современное искусство тяготеет к абстракции. Я пытался до них донести, но… – Джейми словно оправдывался.

– У тебя получился шедевр. Настоящий шедевр.

Глядя на фигуры одиннадцати солдат, застывших под натиском смерти, сложно было удержаться от слез. У меня перехватило дыхание, пока он кружил вокруг композиции, рассматривая ее со всех сторон. Не зря говорят – подлинный художник не доверяет чужому мнению. Джейми не видел того, что видела я, не разделял мои впечатления от мемориала.

На голове и плечах солдат кляксами белел птичий помет, который мы старались не замечать. Под конец я не выдержала, намочила в ближайшей луже салфетку и попыталась оттереть кляксы – без особого успеха.

Дома Джейми со смущением и гордостью продемонстрировал мне застекленную рамку с наградой, выданной Висконсинским советом по делам культуры в 1957 году.

– Какой ты молодец! Поздравляю!

Всего три года назад Джейми выглядел таким юным.

Худой, с острыми скулами, чисто выбритый.

Джейми Стайлз без бороды – невероятно! Вряд ли такой юноша подошел бы ко мне в кампусе.

Я разглядывала снимок со слезами на глазах, поскольку в тот период мы еще не были знакомы. Джейми не знал меня. И наверняка не узнал бы.

Каким чудом судьба свела нас? Как получилось, что две наши параллельные дороги вдруг пересеклись? Ведь такого не могло случиться ни при каком раскладе. Но тем не менее случилось.

Слезы градом покатились по щекам. Меня переполняла радость, неотличимая от горя. В такие моменты Джейми подходит и молча заключает в объятия.

У него сильные руки. Могучее, крепкое тело.

Ты со мной. Я тебя защищу. Люблю тебя.

В старом амбаре, мастерской Джейми, мне устроили крохотную студию на сеновале, куда приходится взбираться по лестнице. Уединенный уголок с видом на пастбище и святая святых Джейми. Я часто наблюдаю за ним сверху, а вот он редко поднимает голову.

Мое так называемое творчество куда скромнее, без героизма и монументальности. Предпочитаю часами бродить по окрестностям и делать зарисовки карандашами, углем, пастельными мелками. Потом возвращаюсь в студию и работаю над набросками. Экспериментирую с портретами, а моделями служат сводные племянники, многочисленные гости и обитатели фермы, дядя Джейми – бывший морпех, который с непостижимой долей иронии зовет себя «капитан Шалом».

В моей студии есть верстак футов шести в длину – Джейми сделал его специально для меня, а еще натянул холсты и посоветовал взяться за кисть.