Джойс Кэрол Оутс – Опасности путешествий во времени (страница 22)
Впрочем, в моем нынешнем состоянии образ Вулфмана преследовал меня как во сне, так и наяву. Айра выставлял перед собой ладонь и произносил жесткие слова:
ПОЖАЛУЙСТА, УХОДИ.
Жест был нарочитым, но Вулфман искренне гнал меня прочь.
Он признал, что мы оба изгнанники. И небрежным жестом отверг.
Конечно, его можно понять: в случае несоблюдения Инструкций ему, как и мне, грозила Ликвидация. В отличие от меня, он умел держать себя в руках.
Айра Вулфман явно приспособился к Изгнанию. По крайней мере, внешне. Он был старше, опытнее, мудрее и знал, что назад дороги нет. Домой нас могут вернуть, но самостоятельно туда попасть не удастся.
Извечное проклятие Изгнания: ты не в силах изменить свою жизнь, кроме как в худшую сторону. Перемены происходят внезапно – и не по твоей воле, а решением других.
Из-за болезни я пропускала занятия, но к Вулфману не попала лишь единожды, в пятницу. Зная о вспышке эпидемии, преподаватели не свирепствовали и никак не наказывали нас за пропуски или не вовремя сданную работу. Я твердо вознамерилась наверстать упущенное и превратиться в лучшую студентку государственного университета Вайнскотии.
Отличницу по всем предметам, в том числе и по «Психологии 101».
Я стала чаще обедать с соседками. Любезничала с другими обитательницами Экради-Коттедж. Не избегала мисс Стедман, хотя изрядно огорчила ее на День благодарения, поскольку весь день просидела в библиотеке, а вечером закрылась в комнате полупустого общежития и под предлогом неотложных дел отказалась поужинать вместе с комендантшей и другими девочками, вынужденными проводить праздник вдали от дома.
Я носила лиловый кардиган, плиссированную юбку в темную клетку и даже нитку бледно-розового «жемчуга» – грошовую бижутерию, найденную на обочине кампуса. На занятиях у Вулфмана внимательно слушала, но активности не проявляла, да и он не спешил вызывать мисс Энрайт своим коронным, покровительственно-любезным тоном. По глупости согласилась на двойное свидание (новый термин в моем лексиконе) с Бетси и ее парнем из «Сигма-Ню». Моим кавалером оказался его приятель и собрат по кличке Жердь. Уроженец маленького городка на севере Вайнскотии, Жердь был неразговорчив и постоянно краснел – то ли от смущения, то ли от злости, поди догадайся. Он понятия не имел, о чем говорить со мной, а я с ним и подавно. Жердь учился на инженера и не вылезал из троек. Он изрядно принял на грудь, прежде чем зайти за мной в Экради и отвести на пивную вечеринку в подвале студенческого клуба, устеленного невообразимо грязным ковром. Сам клуб помещался в просторном здании из красного кирпича. Моему спутнику явно не терпелось добавить пивка. Едва переступив порог, он продолжил пьянствовать с друзьями. Вечер прошел как в тумане: оглушительно гремела музыка, все без умолку болтали и хохотали, пахло пиццей и разлитым пивом. Бетси показала себя во всей красе (причем, скорее, мерзко): она глушила пиво стаканами, «лизалась» со своим парнем, выписывала с ним пьяные па, а где-то через час растворилась в толпе, и до утра я ее не видела. Обуреваемый желанием покрасоваться перед товарищами, Жердь пригласил меня на танец и прижал к себе. Мы неуклюже топтались среди других пар. Мой кавалер был пьян в стельку и периодически обдавал меня зловонной пивной отрыжкой. Улучив момент, я спряталась в туалете с табличкой «только для девочек», где утешала пьяных первокурсниц, держала волосы, пока их рвало над унитазом, а сама мечтала лишь об одном:
Как восхитительно улизнуть с первой (и последней) пивной вечеринки! Чудесно снова остаться одной, но не в одиночестве, бежать под легким снежком и видеть собственное дыхание. Соседки разбрелись на свидания – и я могла наслаждаться покоем в уединении комнаты.
Покой – заменитель счастья для тех, кто лишен оного. Но изгнаннику достаточно покоя, чтобы почувствовать себя счастливым.
Бетси ни словом не обмолвилась про вечеринку, но с тех пор она вообще разговаривала со мной крайне редко и не особо тепло. Зато жаловалась у меня за спиной: якобы своим «эгоистичным» поведением я опозорила ее перед друзьями из «Сигма-Ню». Впрочем, как позже выяснилось, для Бетси вечеринка тоже кончилась плохо: после зимней сессии она уехала и больше не возвращалась.
С Жердью мы постоянно сталкивались в кампусе и всякий раз отводили взгляды. В один момент меня пронзила внезапная, жестокая мысль: какая разница, нравлюсь я им или нет? В моем времени им обоим перевалило за семьдесят, при условии, что они вообще живы.
В этом заключалась зловещая тайна Зоны 9, о которой ее обитатели даже не подозревали: в мою эпоху, в двадцать третьем году от основания Преобразованных Соединенных Штатов, их жизнь клонилась к закату. А то и вовсе угасла.
Музей естественной истории
В декабре я устроилась на полставки в Музей естественной истории Ван Бьюрена – мрачное каменное здание, примыкавшее к научному корпусу Грин-Холла.
Под сводами музея царили сумрак и тишина, изредка нарушаемые случайными посетителями. Время здесь остановилось много лет назад: в залах размещались окаменелости и кости тысячелетней давности.
Мне предстояло заносить в каталог и расставлять на полках редкие книги по естественной истории. Печатать письма, документы и ярлычки для экспонатов в стеклянных витринах.
Трудовая деятельность в Зоне 9 не отличалась разнообразием. Делопроизводство представляло собой рутинный механический процесс, а стенографистка уподоблялась роботу. Стучишь день-деньской на машинке, и на бумаге возникают черные буквы, отпечатанные через ленту, протянутую между катушками. Нужно напечатать в двух экземплярах – подкладываешь под лист копирку. В те дни еще не слышали о копировальных машинах, не говоря уже о компьютерах и принтерах. Все приходилось делать вручную.
Поручения были несложные, но почему-то потом непременно повторялись – и не по одному кругу. Чистой воды идиотизм, невообразимый для САШ-23. Рутинная офисная работа медленно катилась по наезженной колее. Часто от меня требовали напечатать документ повторно. Смысла в этом не было никакого, ну разве что просто сохранить копию, которая элементарно снималась с помощью специальных устройств, вот только один нюанс – в 1959-м таких устройств не существовало.
Большую часть времени я корпела над ярлычками для экспонатов. В САШ-23 такие вещи печатались в считаные минуты, если не секунды. Мне же приходилось часами сидеть за машинкой (по ставке доллар в час до вычета налога).
В САШ-23 валюту преобразовали в попытке побороть инфляцию. Однако, по словам родителей, цены от этого только выросли, зато их скромная зарплата не менялась годами. Мизерная ставка (около полцента в пересчете на деньги САШ-23) стала для меня неприятным сюрпризом, но настоящим ударом явилась новость, что после уплаты налогов на руки мне остается каких-то шестьдесят центов!
Произведя нехитрый подсчет, я разрыдалась.
– Мэри-Эллен, все платят налоги, – сухо заметила моя начальница, мисс Харли, и, чтобы утешить, добавила: если проявлю себя с лучшей стороны, в следующем семестре смогу получить прибавку – целых двадцать центов.
Двадцать центов! Смех сквозь слезы.
Впрочем, хоть какая-то практика. «Опыт».
Итак, я превратилась в стажера – в Зоне 9 этот термин имел несколько иное значение, нежели в двадцать первом веке, – накапливала навыки, резюме и совершенно бесполезные рекомендации для последующего трудоустройства. Позаимствовав у Хильды печатную машинку, оттачивала свое мастерство: дело оказалось нетрудным и мало отличалось от набора текста на клавиатуре ноута, которым я занималась с двух лет.
Вскоре я научилась управляться с настоящим чудом техники – офисной моделью ремингтона, весом порядка двадцати пяти фунтов. Огромный черный агрегат со стальными клавишами. Мисс Харли объяснила, как менять старую, пробитую ленту на новую. К слову, ленты оказались двухцветными: сверху черная, а снизу красная. Невозможно было поменять ленту, не запачкав пальцы чернилами, однако я все равно гордилась собой, своим умением схватывать на лету. Вишенкой на торте стало обучение чистке печатающих головок-буковок, чтобы они блестели как новенькие.
Я почти ничего не помнила о суперсовременных гаджетах из прежней, утраченной жизни: о компьютерах, сотовых, планшетах и электронных читалках. Само их предназначение, как и мое пристрастие к ним, стерлись из памяти вместе с образами родителей и друзей. Надо признать очевидное: будь у меня сотовый здесь, в Вайнскотии, кому бы я позвонила или написала СМС? Правильно, никому.
Иногда я терзалась вопросами: можно ли любить человека, чье лицо забываешь? Чей голос больше не слышишь?
Поразительно, но со временем я прониклась симпатией к печатной машинке. Теперь понятно, почему Хильда так гордится своей портативной моделью, на фоне которой гигантский ремингтон из музея смотрелся эталоном высоких технологий. Но самое удивительное – обе машинки работали автономно, без подключения к источнику питания. Я ловко выставляла поля, возвращала каретку и, словно подопытный из учебника по бихевиоризму, с нетерпением ждала, когда прозвенит звоночек, возвещающий окончание строки. А главное – мои пальцы, привыкшие к легкому нажатию клавиатуры, с невероятной силой барабанили по клавишам. На самых востребованных буквах