Джой Филдинг – Убийственная красавица (страница 14)

Тетю это, впрочем, не остановило — она никогда не умела вовремя остановиться и не могла оставить в покое меня. Ей было непонятно, как это можно получать удовольствие от чтения, например. Или от рисования. Нет, она была из тех, кто безжалостно отдирает болячку, не давая ране как следует зажить: постоянно брала меня на длиннейшие водные прогулки и глубоководную рыбную ловлю, от которых меня в буквальном смысле слова тошнило. Для человека, до смерти боявшегося, что я могу утонуть, она делала все возможное, чтобы как можно дольше оставлять меня у воды и на воде.

Однажды она настояла на том, чтобы мы все прокатились на водных лыжах, убедив меня, что это легче, чем кататься на велосипеде, с которым у меня тоже были непростые отношения. Не знаю, что заставило меня поверить, не иначе как умственное затмение, хотя, возможно, мне просто хотелось от нее отвязаться. А может, потому, что у других детей это получалось так просто и без всяких видимых усилий — иногда они даже держались одной рукой, а второй махали тем, кто с завистью наблюдал за ними с берега, восторженно откинув головы. Помню, как я стою на водных лыжах в надежно закрепленном на мне спасательном жилете и жду, когда тронется катер. «Держись!» — кричит тетя, когда я отчаянно пытаюсь выпрямиться, и этот крик до сих пор стоит у меня в ушах. Катер с бешеной скоростью срывается с места, вырвавшийся канат обдирает мне ладони, и уже в следующую секунду я барахтаюсь в соленой воде, бешено перебирая в воздухе руками, жилет больно упирается в подбородок, а сорванные с ног лыжи плавают на поверхности. «Ах ты, недотепа», — хохочет тетя, затаскивая меня на борт. Она потешалась надо мной всю дорогу до мотеля.

И так происходило из года в год — ей это никогда не надоедало. «Где ты там, трусишка?» — звала она, разыскивая меня под красными и белыми пляжными зонтиками. — Вылезай, мокрая курица, сейчас твоя очередь. Покажи нам, что ты умеешь». Дошло до того, что семейный отдых уже страшил меня сильнее, чем поход к зубному врачу.

Мы перестали выезжать в Помпано-Бич только со смертью тетушки, пусть земля ей будет пухом. Ха-ха!

Не буду сейчас об этом рассказывать, нет времени. Его и так уже слишком много потрачено на воспоминания, не следовало этого делать. Весь мой план пошел кувырком, так что теперь надо решать, что делать, пока еще не совсем рассвело. Даже сейчас все может открыться, а моего отсутствия не должны обнаружить. Новость об исчезновении Лианы Мартин распространилась по Торрансу со скоростью света, и все уже начинают тревожиться. Если найдут ее труп, будет еще хуже. Как, вы разве еще не поняли, что Лианы уже нет в живых? И что мои планы пошли кувырком? Кстати, забавное выражение — «пойти кувырком», вам не кажется?

План был таков: вернуться сюда прошлой ночью, поразвлечься, прикончить ее и бросить в болото в нескольких милях отсюда. Но вы же знаете, что случается с самыми тщательно продуманными планами. Какой-то идиот по имени Рэй Саттер накачался пивом и влетел на своей машине в канаву у обочины, как раз рядом с тем местом, где была похоронена Кэнди. Пришлось вытаскивать его на буксире, там собралась толпа — в таких городах, как Торранс, это считается своего рода развлечением. Хорошо, что меня никто не заметил, хотя меня и так никогда не замечают. Хорошо, что Кэнди была погребена по всем правилам («Если ты что-то делаешь, делай это хорошо», — говорила моя тетушка), хотя все равно все пялились на утонувший в грязи старый красный «шевроле». Пришлось вернуться туда после того, как тягач сделал свое дело и все разошлись. До сих пор слышу вопли жены Рэя Саттера. «Я тебе говорила! Я тебе говорила!..» И в этом я могу с ней полностью согласиться. Лично я думаю, что пьяные водители представляют большую угрозу и их нужно расстреливать на месте.

Но они хотя бы не потревожили могилу Кэнди, так что она все еще покоится в мире. Точнее, то, что от нее осталось, потому что до нее уже наверняка добрались черви и прочие твари.

В любом случае домой мне удалось попасть только к четырем утра. Лиана спала — на тот момент она была уже в полубредовом состоянии, и это отчасти испортило мне удовольствие. Хотя, как мне кажется, она сначала даже обрадовалась, увидев меня: глаза у нее округлились, а на губах промелькнуло некое подобие улыбки — все-таки перед ней предстал не страшный слюнявый монстр в грязной окровавленной одежде. (Неужто родители Лианы Мартин ни разу не читали ей сказку про волка в овечьей шкуре?) Нет, вид у меня был довольно опрятный и представительный. Мягкий голос ласково сказал ей, что, если она попытается успокоиться и согласится со мной сотрудничать, то мы вместе попытаемся найти выход из ее затруднительного положения.

Она ничего не ела и не пила последние тридцать шесть часов. Вот, кстати: не забыть на будущее оставлять здесь бутылки с водой (на случай моих непредвиденных задержек). Она ослабла, впала в отчаяние и, кажется, была готова на все, лишь бы спасти свою жизнь. Люди способны обманывать себя до бесконечности: она еще думала, что у нее есть шанс! Мы верим в то, во что хотим верить, независимо от того, что все свидетельствует об обратном, поэтому Лиане Мартин отчаянно хотелось верить в то, что ее оставят в живых.

Она выпила воды, подкрепилась остатками сэндвича из холодильника — на самом деле с жадностью проглотила, — а потом мы сели и стали беседовать. Обо всем на свете. Она рассказала мне про своих родителей, про то, что ее отец какая-то крупная шишка в Американском национальном банке, а мать была избрана королевой красоты, но скоро отказалась от короны, поскольку вышла замуж. У нее двое младших братьев и младшая сестра, Мередит. Ей всего шесть лет, но она уже страшная зануда, потому что все твердят ей, какая она красивая, а мать постоянно таскает ее по всему штату на конкурсы красоты. Родители, кстати, уехали на очередное шоу в Тампе[24] и, наверное, даже не знают, что она пропала.

А потом она расплакалась. Женщины вечно плачут.

У нее так отекли глаза, что их стало почти не видно. И сильно покраснели, потому что она слишком долго их терла. Напрасно: глаза, пожалуй, — самое лучшее, что было в Лиане. Потекшая по щекам тушь тоже красоты ей не прибавила. Вид у нее был сильно помятый, хотя до нее еще пальцем не дотронулись. «Почему ты не пользуешься водостойкой тушью?» В ответ она только глянула на меня как на обитателя сумасшедшего дома.

«Какой сегодня день? — спросила она. — Сколько я здесь пробыла?» — «Среда, раннее утро, ты здесь с понедельника. Все, что мне нужно, — это немного побыть с тобой наедине, а потом я тебя отпущу, если мы с пользой проведем время. Расскажи мне о себе что-нибудь такое, чего ты не рассказывала еще никому», — попросил ее я.

Сначала она артачилась, но потом разоткровенничалась. Сказала, что у нее точно такие же комплексы, как и у всех, что она не считает себя такой же красивой, как мать и младшая сестра, что у нее слишком большой нос и довольно толстые ляжки, и она боится не соответствовать определенным стандартам. Рассказала про своего бойфренда, Питера, про то, что все считают их красивой парой, а на самом деле она даже не уверена, что он ей нравится, потому что он грубо с ней обращается. Потом она снова расплакалась.

На мой вопрос, занимались ли они с Питером сексом, она ответила, что это меня не касается. Но тут же передумала, очевидно, заметив мое недовольство, и сказала, что да, конечно занимались. А оральным сексом? «Да, но все делала я, а Питер ни разу». — «Плохо. Настоящие мужчины так не поступают».

На вопрос, был ли Питер у нее первым, она замотала головой. После этого мне захотелось узнать, при каких обстоятельствах она потеряла девственность, с кем, как это произошло, было ли ей больно, жалеет ли она об этом.

Вот тут-то она и стала нервничать. Это было видно по ее взгляду, метавшемуся из стороны в сторону, будто теперь, слегка подкрепившись, она набралась сил и обдумывала возможность побега, хотя куда она могла убежать — одному Богу известно. Тем не менее она мне ответила. Наверное, испугалась того, что произойдет, если она умолкнет, вот и решила мне подыграть. С девственностью она рассталась в тринадцать лет, и это было больно, но недолго, всего несколько секунд, и она об этом ничуть не жалеет. Это был сын их соседей, Эрик Вир. Ему было шестнадцать, и сразу же после школы он ушел в армию. Его тут же отправили в Афганистан, где он был убит снайперской пулей за неделю до возращения домой. Нет, она о нем не вспоминает, хотя ей очень жаль, что он погиб. Всего у нее было четверо мужчин. После этого она тоже попыталась задать мне несколько вопросов, ответа на которые, разумеется, не дождалась. Я не из тех, кого можно о чем-то спрашивать.

И тогда она распсиховалась и стала меня оскорблять. Не помню, что именно она кричала — я стараюсь не обращать внимания и на более возмутительные слова, — но оставлять ее в живых более не имело смысла. Увидев пистолет, она окончательно обезумела. Господи, она без умолку что-то лепетала, но слов разобрать было невозможно. Потом вдруг превратилась в ту, другую девушку, в Кэнди, и сказала, что готова сделать все, что я пожелаю. Эти непристойности лучше опустить. И тут же получила удар в лицо рукояткой пистолета и плашмя рухнула на пол со вздувшейся левой щекой. Просто поразительно, как быстро у нее вздулась щека. Правда, теперь уже ничего не заметно — пуля снесла ей полголовы — но, поверьте, это было впечатляюще.