Джой Джордан-Лейк – Позолоченная луна (страница 16)

– Увидимся, милая. – Она не сказала того, что они обе знали и так – что Рема встанет и уйдет еще до рассвета.

Сон Керри этой ночью был прерывист и все время нарушался спутанными картинами распростертого на земле тела. Люди в этом сне в основном не имели лиц, то там, то тут мелькали темные курчавые волосы – иногда под твидовой кепкой или цилиндром, иногда вместе с длинными висячими ушами гончей. Во сне приезжал велосипед, и древняя лошадь Роберта Братчетта хромала туда-сюда, а иногда где-то вдалеке кричал петух.

Керри проснулась вся в поту, несмотря на то что в хижине было холодно. Моргая в ожидании, чтобы очнуться и прийти в себя, она сползла с тюфяка и села на полу осторожно, чтобы не разбудить спящую справа Талли. Или отца, лежащего в нескольких метрах от них на единственной в хижине настоящей деревянной кровати.

Навес, который она соорудила вчера из трех покрывал и ручки метлы, воткнутой в середину соломенного тюка, по крайней мере хоть как-то согревал их ночью на полу и прикрывал от кусочков гнилого дерева и хлопьев мха, падающих с крыши. Она провисала в нескольких местах прямо над головой. Первым делом после восхода солнца она подопрет стропила получше, как только сможет, и наберет дранки для заплат.

Дождь, похоже, протекал сквозь эту крышу годами без всяких помех – бревна уже насквозь прогнили. В этом смысле в перспективе все ее заплаты и подпорки особенно не помогут. Но в этой же перспективе банк все равно отберет у них землю, если она не сумеет заплатить налоги. Думать о перспективе было все равно что будить медведя от зимней спячки – не было никакого смысла призывать на себя этого голодного зверя.

Она будет жить тем единственным днем, который наступает сегодня.

Блаженны нищие – и мирные духом, сказала бы Керри мама, будь она до сих пор жива.

Но мама умерла задолго до того, как Керри уехала в Нью-Йорк. До того, как отец Керри, отчаявшись свести концы с концами на ферме, ушел работать на ткацкую фабрику. До того, как все постройки, заборы и сама хижина накренились до такой степени, что чинить их утратило всякий смысл. До того, как он вернулся больным и побитым – и, по словам Ремы, изменился к лучшему.

Тихонько разведя огонь, Керри поставила кипятить воду в чугунном котелке. Утренний кофе сегодня будет из молотых пшеничных зерен и дикого цикория, потому что больше ничего нет. Выйдя на крыльцо, она оглядела ферму и постройки, всплывающие перед ней в жемчужно-сером рассветном свете.

У дверей коптильни копошился опоссум, явно укладывающийся спать. Взяв обрез, висящий у двери, Керри сделала несколько неслышных шагов и выстрелила, даже особенно не целясь. Тем не менее она попала – прямо в голову. Но отдача ружья была сильной, и Керри ушибла челюсть. Зверь перекатился на спину и замер.

Потирая одной рукой ушибленное место, Керри подобрала опоссума за хвост и закинула на левое плечо. Правой рукой она ободрала немного коры с кизилового куста. Если заварить ее в кипятке, это немного облегчит тяжесть в голове – и от отдачи обреза, и от всего того, что навалила на нее жизнь. Неся опоссума и кору, а также обрез, который она всегда недолюбливала, Керри направилась обратно в хижину.

От треска огня – а скорее от выстрела из обреза – близнецы проснулись и уже вставали, вытягивая две пары голенастых тринадцатилетних ног. Джарси, застегивая свою единственную рубаху поверх той, в которой он спал, взял подойник и выбрался за дверь. Талли с полуоткрытыми глазами накинула отцовское шерстяное пальто и, спотыкаясь, побрела в сторону курятника.

Только три, пульсировало у Керри в голове. Осталось только три курицы, сказала ей Рема в поезде по пути домой. А мул, Мальволио, и два года назад уже едва ходил, находясь на пороге смерти. И корова, Офелия, предупредила Рема, сейчас не больше чем бродячий скелет, набор костей, обтянутый грязной коричневой шкурой. Хоть Рема и пыталась как-то скрасить эту картину, осторожно говоря что-то вроде: «Она немного слишком худа», – Керри отлично поняла, что она имеет в виду.

Полчаса спустя Джарси вернулся в хижину, неся подойник парного молока Офелии и холодные сливки из погреба. Керри плеснула чуть-чуть в тесто для лепешек, и ложкой выложила его на стоящую над огнем сковороду. Повернувшись к брату спиной, она отрезала близнецам два тонких ломтика соленой свинины. Себе она резать не стала. Она поест стоя, так что они не заметят, чего нет у нее на тарелке.

Талли и Джарси, держась поближе к огню, ели лепешки со свининой. Керри положила им на тарелки по ложке яблочного повидла, и они радостно заулыбались.

– А я думал, это только больному папе, – сказал Джарси.

Керри одернула себя. Она всегда старалась защитить брата и сестру от худших всплесков его ярости, но она не знала, что они помнили об этих штормах.

– И у нас, наконец, хватает на всех тарелок, – объявил Джарси. – Чтобы мы могли есть все сразу.

Талли и Керри переглянулись. Технически брат был прав – три человека, три тарелки. Это было типично для Джарси – не обращая внимания на ужасы болезни, смерти и страха грядущего, замечать только мелкие радости вроде достаточного количества тарелок.

Вот это, подумала Керри, истинный дар.

Пока близнецы ели, она подошла взглянуть на отца, который открыл глаза. Стараясь не встречаться с ним взглядом, она сменила промокшие простыни. Приподняв его, накормила кусочками лепешки и яблочным пюре, которое он еще мог глотать. Поднесла к губам жестяную кружку с подслащенным молоком, чтобы попил.

– Керри, – прохрипел он.

– Тебе что-то нужно? – спросила она нейтральным тоном.

– Я хотел… – выдавил он. В последовавшем потоке спутанных слов можно было расслышать прости.

Не отвечая, она продолжала свои дела.

Керри позвала Джарси, чтобы он помог отцу сходить на горшок. Мама слепила его из красной каролинской глины и потом разрисовала красками, выжатыми из цветов – кровохлебки, кореопсиса и подсолнухов, и обожгла в маленьком горне, который соорудила позади хлева.

Как символично то, что произошло с мамой, подумала Керри с горечью, от которой подступила тошнота.

Поднявшись с горшка, Джонни Мак настолько ослаб, что не мог больше ничего, кроме как рухнуть обратно в постель и закрыть глаза.

Оно и к лучшему, подумала Керри. Не хочу смотреть тебе в глаза. Слишком поздно для всех этих сожалений.

Наконец, она присела к шаткому столу, чтобы съесть кусок лепешки.

– А кто же, – внезапно спросила Талли, – на самом деле сделал то недоброе дело там на станции? – Она сжала губы, как будто у нее с языка пыталось сорваться слово убийство.

Джарси подтер лепешкой яблочное повидло.

– Похоже, они там судачат, не повесить ли это на нашего мистера Бергамини. Но это не он.

Талли присмотрелась к Керри.

– Почему твое лицо стоит так сморщено, как старая редька?

– Лицо стало, – поправила ее Керри.

– Ты всегда замечаешь больше, чем все другие. Как думаешь, кто схватил собаку? И зачем?

– Это мог быть тот, на кого никто даже подумать не может.

Талли нахмурилась.

– Там, в толпе, они судачили и говорили, что можно подумать на мистера Братчетта. Говорили, цветные слишком быстро злятся, и тогда…

– Талли МакГрегор. Братчетты наши соседи испокон веков. Всегда добры к нам, всегда готовы помочь. И ты не будешь слушать такие разговоры, ясно? Это злобные глупости, и я не желаю, чтобы моя сестра повторяла такое.

Талли сморщилась от резкого тона Керри. А Джарси, хлюпая, допил молоко из кружки и доел лепешку.

Керри начисто вытерла чугунную сковороду.

– Я собираюсь уйти на весь день в Эшвилл, искать работу. Раз все лето никто особо не следил за урожаем, мне надо найти работу за деньги. Пока меня не будет, делайте на огороде, что можете, пропалывайте и собирайте, а как только я вернусь, я к вам присоединюсь.

Джарси вскочил.

– Да там одних каштанов наупало, считай, по щиколотку.

– Нападало.

– Ага. Мы наберем их столько, что у тебя голова кругом пойдет.

Утро Керри с близнецами провели, убирая остатки кукурузы и редьки в погреб и пытаясь починить крышу досками, которые они оторвали от стен коптильни.

Керри попыталась пошутить:

– Нет смысла беречь коптильню, как будто она священна. Все равно там ничего не коптится. Да и волки не будут прибегать.

Талли и Джарси только грустно заморгали глазами – как будто одно лицо раздвоилось.

Собираясь в город, Керри заплела волосы в косу, свисающую на плечо, – нет никакого смысла укладывать волосы, как они с подругами делали в Нью-Йорке. Здесь, в горах, было слишком влажно, а идти до работы слишком далеко, так что незачем было завивать, взбивать и закалывать волосы.

Она разгладила юбку из простой синей саржи и белую блузку, которую ей отдала соседка по комнате в Барнарде, когда мода сменилась в сторону более пышных рукавов. Пусть это не был сатин, и он не отделан брюссельскими кружевами, но блузка не была запачкана ошметками крыши и мха, что само по себе делало ее лучшим выбором на сегодня.

Влив отцу в рот отвар из имбирного корня с медом, она смазала его потрескавшиеся губы воском. Но все это она делала не ласково, а деловито и эффективно.

– Убили, – выдавил он с усилием. – Кого-то… убили… станция.

В глазах у него был вопрос. Должно быть, Джарси поделился с ним новостями, пока она утром отдирала доски от коптильни. Для человека, находящегося на пороге смерти, это отчаянное желание узнать о нападении было странным.