Джошуа Коэн – Нетаньяху. Отчет о второстепенном и в конечном счете неважном событии из жизни очень известной семьи (страница 29)

— Что вы имеете в виду?

— Вас, американиста, попросили заняться евреем, потому что вы сам еврей. Наверняка это вас рассердило. А представьте, как вы себя чувствовали бы, если бы вас по той же самой причине попросили вести библеистику?

— Может быть, тут причина другая. Может быть, вас попросили вести библеистику, поскольку вы знаете иврит.

— Вы придираетесь. Иврит — язык Библии, потому что это язык евреев, даже если они и не знают его.

Я оставил это замечание — облачко мелового пара изо рта — без ответа и повел нас дальше на кампус.

Нетаньяху пыхтел позади, потом рядом со мною, потом — уже замаячили ворота кампуса — на шаг-другой впереди, и слова его летели назад:

— Что есть Библия? Знамения и чудеса, столпы и кары небесные, и я должен об этом рассказывать, потому что… потому что я профессиональный историк? И даже если дело было бы в языке и от меня требовалось бы учить малолетних преступников и будущих овцеводов штата Нью-Йорк языку Соломона, Иезекииля, Иеремии и Моисея — скажите, неужели вы могли бы вести занятия по творчеству Шекспира или Чосера на том лишь основании, что способны заказать гамбургер или читать дорожные указатели?

— Стойте… доктор Нетаньяху, стойте… куда же вы…

Но Нетаньяху устремился вперед, презрев знак, переступил через высокий белый отвал на обочине и побежал на другую сторону, пытаясь обогнать едущую посередине дороги снегоуборочную машину. Однако та не замедлила ход, а, наоборот, поднажала; Нетаньяху запаниковал, взмахнул портфелем и вспрыгнул на грязный Маттерхорн у противоположного тротуара.

Я дождался, пока снегоуборочная машина проедет, и меня почти не забрызгало. Нетаньяху же окатило с головы до ног.

Я забрал у него портфель и стукнул им по воротам кампуса, стряхивая снежную корку.

— Этот водитель просто псих. — Нетаньяху вырвал у меня свой портфель.

Мы вошли на кампус, и я забормотал на манер гида:

— Вон там мы с вами будем сегодня. А тут библиотека, где работает Эдит, а за библиотекой Фредония-холл, там сидят историки и все гуманитарные факультеты.

Но мысли Нетаньяху блуждали далеко.

— Известный историк гибнет по дороге на лекцию по религиоведению… кто говорит, что я этого не заслужил?

— Поймите, доктор Нетаньяху. Корбин — колледж маленький, нам всем приходится совмещать. По крайней мере, новым сотрудникам, а скоро, думаю, это правило распространится и на остальных. Возьмите хоть членов комиссии. Мы все ждем, что нас попросят участвовать. Доктор Хиллард преподает историческую географию, ему наверняка поручат вести геодезию. Доктор Киммель и доктор Гэлбрейт уже готовятся вести начальный курс немецкого и французского. И даже ходят слухи, что я буду вести счетоводство.

— Это возмутительно.

Мы шли по двору, мимо свертков из пуха и меха — в их перегретой сердцевине прятались студенты, — мимо снеговика, чья хоботовидная морковка превратилась в фаллос, мимо снежной бабы с причудливыми грудями и сосками-веточками, мимо сосулепрестольной статуи Мэзера Корбина, капиталиста и евгениста, чья подернувшаяся патиной, порябевшая от непогоды голова демонстрировала френологию пятен голубиного помета.

Нетаньяху невозмутимо проследовал мимо всего.

Он таращился на свои мягкие полуботинки, шлепал по дорожкам, но потом как-то пропустил поворот, сошел на снег и проторил в нем собственную тропу, срезая углы. То ли по рассеянности, то ли чтобы показать, будто намеренно решил, резвясь, пробежать по пороше. Должно быть, совсем замерз.

— Я как-то читал книгу об израильских кибуцах.

— Кибуцим, если позволите. Не кибуцы. Терпеть не могу иностранные окончания.

— Пусть будет по-вашему, кибуцим. Так вот, я читал, что у каждого своя роль. В Минске ты был скрипачом, в Пинске ты был художником, во Львове поэтом, дворником, авиаинженером, не имеет значения: в кибуце ты простой рабочий. Все по очереди трудятся в полях, мотыжат, пашут, что угодно. И от этой обязанности не отвертеться. Каждый должен отработать свою смену.

— Для вас это марксизм. Лопатить дерьмо… как они называются, эти маленькие лошади?

— Ослы?

— Нет.

— Мулы?

— Нет. Лопатить дерьмо маленьких лошадей, тех, которые в Библии… — он остановился, потянулся к ботинку, — не в Библии, в Торе… — сунул палец меж ботинком и носком или между носком и голой пяткой и выудил комочки белого пуха.

— Доктор Нетаньяху, когда мы доберемся до телефона, может быть, я позвоню домой и мы добудем вам обувь получше? Может, Эдит принесет нам другие ботинки?

Нетаньяху фыркнул и побрел дальше.

— Жаль, я раньше не подумал об этом. У меня есть запасная пара резиновых сапог. Или хотя бы наденьте галоши. Вы, наверное, мерзнете.

Он остановился, с усилием развернулся и изрыгнул на идише:

— Фарвас? (Зачем?) Вайль ире кальт, золь их цитер? (Вы мерзнете, а я дрожать должен?) У нашего народа короткие ноги и маленькие ступни, и все же мы ходим по снегу лучше прочих. Думаете, в каком-нибудь левацком кибуце обувь лучше? Да там все ботинки левые, и кибуцники ходят по кругу. А в нацистских концлагерях, где снега было больше, чем на горе Хермон, во что они одевались, как не в лохмотья? Однако же как-то обходились. Некоторые даже выжили. Обматывали лохмотьями ступни без пальцев. Вот и представьте, будто мы в нацистском концлагере в Польше… вон там, — он указал рукавицей на шпиль часовни, — пулеметчик и прожектор, а там, — он ткнул голым большим пальцем в комплекс семинарии, — колючая проволока под током, а тут, — он вскинул руку, собираясь указать на что-то еще, но ничего не нашел и только пожал плечами, — представьте, что мы там, и вас уже не будут беспокоить мои ноги.

Мы остановились у входа в семинарию, снег лежал безжизненный и серый, как небо, Нетаньяху прищурился на простой крест без фигуры распятого, высившийся между деревьев, точно намеревался вскарабкаться на него, лишь бы избавиться от меня.

— Доктор Нетаньяху, я всего лишь хотел оказать вам услугу.

— Услугу? Это неудобно. Мне неудобно. Из-за вашей одержимости. С первых минут нашей встречи вы только и говорите, что о моих ногах. Я вхожу к вам в дом, а вы мне, как Бог Моисею: разуйся, ибо земля под ногами твоими священна.

— Ничего не священна, просто хороший ковер. Но Эдит мне порой и правда кажется Богом.

— Вы считаете, мы осквернили ваш дом, но мы вежливые гости и делаем что нам говорят, а вы смеетесь над нашими носками.

— Никто не смеялся над вашими носками. — Поверх плеча Нетаньяху я заметил, что к нам приближается приземистая фигура в эскимосской парке. — Тем более что я говорю не о пустыне. И не о своем доме. Я говорю о том, что сейчас холодно.

— Думаете, в пустыне не бывает холодно?

— Куст горел[91]. Его объял огонь, а от огня тепло.

— Эгегей, доктор Блум! — к нам, отдуваясь, спешил доктор Хагглс, невысокий толстячок со свиной мордой, выпирающей из подпруги бифокальных круглых очков. — Что у вас за неотложный богословский вопрос, что вы обсуждаете его на улице?

— Доктор Барт Хагглс, — сказал я, — познакомьтесь с доктором Бен-Ционом Нетаньяху.

— Очень приятно. — Нетаньяху сердито взглянул на меня и выкинул вперед весноватую руку. — Как глупо с нашей с доктором Блумом стороны вести этот разговор, ведь среди нас есть истинный знаток Библии — быть может, доктор Хагглс, вы поможете нам?

— Постараюсь.

— Я цитировал доктору Блуму свои излюбленные фрагменты на иврите, он попросил меня назвать источник, главу и стих, вынужден признать, что у меня нет ответа. — И он лукаво произнес на идише знакомое мне с Бронкса выражение «Майн фис зенен нас, абер эр лайд…». — Кажется, это Исход, глава третья, не так ли?

— Кажется, так, да. Исход, глава третья, — бодро подтвердил доктор Хагглс.

— Или Исход, глава четвертая?

Доктор Хагглс растерянно моргнул за стеклами очков.

«Майн фис зенен нас, абер эр лайд» означало: ноги промочил я, а мучается он… ноги промочил я, а плачется он… ночи промочил я, а волнуется он…

Доктор Хагглс повел нас в свои отделанные камнем владения, и Нетаньяху всю дорогу злобно ворчал на идише:

— И этот человек учит Библии (Торе)? Этот осел (булван), который путает идиш с ивритом и притворяется, будто понимает меня?

— Генуг, — сказал я. Хватит.

— Ждать, что у такого человека можно чему-нибудь научиться, все равно что ждать яйцо от коровы… эй, корова, снеси-ка яичко…

— Швайг, — сказал я. Замолчите.

— Я замолчу, Руб, если вы ответите мне: этот человек дурак (нарр) в колледже лжецов (лигнерс) или лжец в колледже дураков?

Меня так и подмывало сказать: «А кем были бы вы, если устроились бы сюда?» — но я произнес по-английски:

— Я не знаток иврита, в отличие от доктора Хагглса, так что, если не возражаете, давайте перейдем на английский.

— Гевисс. — Ладно.

— Из снисхождения к моим недостаткам.

Доктор Хагглс улыбнулся, хлопнул меня по спине. Мы вошли в аудиторию, и он вцепился в меня, точно пытался удержать, умоляя не выдавать его.

Мест уже не было, и нам пришлось стоять; Нетаньяху пошел вперед. Доктор Хагглс — он так и не выпустил мою руку — утащил меня вглубь аудитории, и мы прислонились к задней доске.

Две дюжины душ, пришедших на библеистику, вертели головами, переводили взгляд с нашего гостя на нас, я же представлял, как у нас на спинах отпечатываются морозные узоры нестертого Cлова Божья.

Аудитория подобралась, пожалуй, самая разношерстная за все время, что я провел в Корбине: половина — женщины, будущие училки воскресных школ, на переднем ряду — грозная пожилая монахиня в чистоте своего хабита, прямая как палка, единственная католичка, возможно, из монастыря в Дюнкерке[92], и единственная из студентов, кто не вертел головой.