Джошуа Коэн – Нетаньяху. Отчет о второстепенном и в конечном счете неважном событии из жизни очень известной семьи (страница 11)
— Зато Мао не скрывает, что он диктатор.
Эдит вздохнула.
— У тебя есть другие друзья, Джуди. Не говори так. Ты завела здесь множество новых друзей. А как же Мэри, Джоан и та девочка из литературного ежегодника, ей еще понравился твой стих про поверхность Луны, — разве они тебе не подруги? Что бы они на это сказали? Нельзя так относиться к людям. А как же Тод Фру, он провожает тебя домой после каждой репетиции? Разве он тебе не друг — или даже больше чем друг?
Джуди вскинула руки с воплем: «Фашисты!» — и, хотя Эдит колебалась, я настоял на своем. Твердо и непреклонно. Не отступил ни на шаг. Уперся руками и ногами. Теперь мы живем в Корбиндейле, наш дом — Корбиндейл, новый центр притяжения вселенной Блумов, и нашим городским родственникам придется приспособиться и прибыть на нашу орбиту. Пора поставить на первое место нашу семью, супружескую чету, домашний очаг. В общем, мы позвонили — Эдит позвонила по моей просьбе — и объявили: все дороги ведут в Корбиндейл, мы вас ждем.
Но согласились только родители Эдит. Мои спасовали.
Мы-то думали, откажутся те и другие (повторял я себе в недоуменной растерянности), но родители Эдит согласились, а мои отказались, и, хотя я подключился, позвонил, принялся их уговаривать, решения своего не изменили и даже — вот поразительно! — оживились в своем упрямстве благодаря нежданной возможности выделиться.
— Сейчас отец тебе все объяснит, — сказала мать, когда ее утомили мои уговоры, а отец, теряя терпение, уже вырывал у нее трубку.
— Ты хочешь знать, почему мы не приедем? — спросил он. — Я скажу тебе почему, профессор. Потому что мы, в отличие от родителей твоей жены, не стыдимся, что мы евреи. Знаешь, что делают евреи в Рош ха-Шана?
— Собираются всей семьей?
— Нет, профессор, они идут в шул. Скажи-ка мне, где в Корбинвилле шул?
— Дейле. В Корбиндейле.
— Вилл, дейл — какая разница? Нету там шула, ты вообще думал об этом?
— О шуле? Признаться, не думал.
— А тебе известно, профессор, где ближайший к твоему Корбинвиллдейлу шул? Отвечай, раз такой умный.
— Нет, не известно. Но ты наверняка это знаешь и сообщишь мне.
— Ты слышала? Он не знает, твой сын-профессор не знает, — сказал отец, видимо, матери, но может статься, и Богу.
И крикнул в трубку:
— Разумеется, я знаю, я уже посмотрел в справочнике. Не только ты умеешь пользоваться справочниками. Ближайший к вам шул — в Эри, штат Пенсильвания.
Эдит сказала, что звонить Штайнмецам и отменять приглашение поздно. Они приедут одни, они снизойдут: высокомерие было их разновидностью добродетели.
Родители не просто впервые ехали в Корбиндейл, они впервые ехали к нам, и предстояло определить, где же их разместить. Очевидным и самым разумным решением был мой кабинет — по крайней мере, по мнению Эдит: все равно у меня есть кабинет в колледже. В моем домашнем кабинете предполагалось обустроить третью спальню, для второго ребенка (мы все время его откладывали), а пока не надумаем, говорила Эдит, пусть будет комната для гостей, а чтобы там толком ничего не менять, они могут спать на раскладном диване, вот таком (тут она развернула глянцевую рекламу: «Мечтаете о лишней комнате? Получите ее по цене дивана… Раскладной диван — в помощь хозяйке и гостям…»).
Такой и привезли нам в следующие выходные. «Вот этот», — Эдит ткнула пальцем в объявление. Модель называлась «Дромадер». Но прежде чем Эдит сумела объяснить мне, почему заказала диван в оборочках и расцветке «абиссинское хаки», я возмутился. Я не желал, чтобы ее родители ночевали в моем кабинете, рылись в моих бумагах, и воспротивился так демонстративно, что Эдит пересмотрела свое предложение: новый раскладной диван мы поставим внизу, в гостиной, вместо старого, нераскладного, привезенного нами из Бронкса, сами поспим в кабинете, а родителей положим в нашей спальне (Эдит звала ее «хозяйской спальней», туалет на первом этаже — «дамской комнатой», боковое крыльцо — «верандой», дворик — «лужайкой»); таково ее решение, и оно окончательно.
В тот день, когда нам привезли мерзопакостный диван-кровать и забрали старенькую софу с гнутыми ножками — молодоженами мы так часто на ней миловались, — Эдит навела марафет на кухне, пропылесосила столовую, а потом, словно желая приберечь первые посиделки на верблюжьем диване для более спокойного вечера (или для тех, кто этого достоин), принялась листать альбом с поломанным корешком, куда записывала рецепты моей матери, и объявила, что приготовит грудинку. Такой уж Эдит человек, нипочем не нарушит договор, условия которого не удосужилась определить. Торговалась она расчетливо; пожалуй, угроза неприкосновенности моего кабинета была только началом, способом добиться своего: купить в гостиную новую мебель и разместить своих родителей на нашей кровати.
В дверь постучали и, не успел я спуститься по лестнице, как вошел Уолтер с двумя чемоданами — два чемодана на одну ночь! — а Сабина окутала меня шалями и ореолом духов с ароматом бергамота.
Руку мне Уолт не пожал, руки у него были заняты, поэтому он протянул мне чемоданы.
— Вы не запираете дверь? Как же так?
— Не запираем.
— И не боитесь?
— А чего бояться? Мы же дома.
— Тем более нужно запирать. Вдруг кто войдет без спроса.
— Здесь не запирают двери и никто не входит без спроса. Велосипеды оставляют во дворе, мусорные баки не пристегивают цепью. Это не Нью-Йорк.
— Не Нью-Йорк? — повторила Сабина, направляясь на кухню поздороваться с дочерью. — Оно и видно.
Я отнес чемоданы наверх, а когда спустился обратно, Сабина все еще пребывала в изумлении — или изобразила его повторно, ради меня.
— Кто это, Рубен? Что ты сделал с моей дочерью?
Она указала на Эдит, точно обвиняя ее в ведьмовстве: жена как раз лихорадочно колдовала над кастрюлями и сковородками.
— Что готовишь? — спросил Уолт. — Пахнет вкусно.
Эдит перечислила блюда, над которыми хлопотала, Сабина повторила их названия механически, отрешенно, точно обескураженная необходимостью выбрать в меню одно-единственное съедобное блюдо из смертельно ядовитых: грудинка, кугель, цимес.
— Я тебя такому не учила, — заметила Сабина.
Эдит отмахнулась от нее ложкой.
— Да, это рецепты мамы Рубена.
Сабина фыркнула.
— Я рада, что замужество позволило тебе восполнить нехватку хозяйственных навыков, которые я тебе недодала.
Эдит со стуком принялась помешивать в кастрюле.
— И тебе никто не помогал? Неужели ты приготовила все сама, без помощниц? Не может такого быть.
Сабина прищурилась, словно силилась разглядеть, где хранится помощница, в какой буфет мы сложили домработницу, точно кровать в диван.
— Вы нам тут все покажете? — спросил Уолт.
— Мне надо следить за кугелем. С вами сходит Рубен.
— Да, — Сабина обхватила меня рукой, обхватила меня обеими руками. — Оставим Эдит исполнять обязанности
Ни псевдоготические чары кампуса, ни недостроенное здание студенческого клуба в стиле брутализма, ни очаровательные старомодные постройки и торговые лавки вдоль университетской аллеи, ни полукичевые ларьки с поделками индейцев из резервации сенека, ни заброшенная гончарная мастерская, похожая на утопический фаланстер[48], ни даже раскинувшиеся между ними молодые леса, отражающиеся в оттенках сепии в озерах и реках, — моих тестя и тещу не интересовало ничего ни в самом Корбиндейле, ни в окрестностях Корбиндейла, кроме дома, в котором они находились. И вовсе не потому, что дом наш отличался оригинальной архитектурой или же интерьером, а исключительно потому, что они знали, сколько он стоил. И хотели оценить, насколько нам удалось преуспеть. В частности, они хотели оценить меня — бедняка, говорящего на идише, парнишку, который женился на их дочери, только-только окончившей Стайвесант, обрюхатил ее и укатил на войну (так им помнилось)… этого выскочку, талантливого молодого ученого, которому даже с научным дипломом на стенке и публикациями на полке еле-еле удалось пристроиться младшим преподавателем эконометрики в Городской колледж Нью-Йорка, и то не в штат (они полагали, там были штатные должности)… экономиста, не сумевшего заработать денег (фигура столь же распространенная, как и историк, не сумевший войти в историю)… закоренелого неудачника, который с досады на свое ухудшающееся положение и неспособность заявить о себе в городе (для них Нью-Йорк означал целый мир) ухватился за первую предложенную штатную должность в дикой глуши и улизнул туда с их дочерью и внучкой, увлек их «на север» — но, по сути, на запад, в сторону Америки, — точно ветер хрупкие опавшие листья жалкой ошибки… Получается, этот визит дал им возможность утвердиться в своих убеждениях. Не изменить мнение — Штайнмецы в жизни его не меняли, — но утвердиться в том, что Эдит сглупила, не того выбрала в мужья, а Джуди не повезло с отцом, хоть она его и не выбирала.
Я провел их по дому — не как владелец поместья, а, скорее, как младший внебрачный сын владельца, за чаевые показывающий дом туристам, — Сабина придирчиво расспрашивала меня о провенансе каждой литографии, каждого предмета коллекции, стоимости каждой старинной вещицы, купленной на аукционе, начиная от буфета и столика в стиле чиппендейл до изящных стульев с длинными тонкими ножками в шейкерском стиле, сколоченных без затей из деревяшек в какой-нибудь провинциальной общине старых дев в угольно-черной преисподней 1880-х, тридцать шесть долларов за пару. Сабина подняла их — легкие, как тростинки, — а потом попыталась поднять и диван-кровать, и буфет, и столик, точно оценивая вес нашего скарба — удастся ли его перенести? — оценивала и наши перспективы вернуться в город. Уолта же обуял хозяйский дух: он умело выискивал мельчайшие недостатки — от трещины в обшивке моего кабинета до неплотно прикрытого люка и недостающих ступенек выдвижной лестницы на чердак. На втором этаже в коридоре, чуть дальше двери комнаты Джуди, он плюхнулся животом на ковровую дорожку, дабы обозреть открытую электрическую розетку, и заявил, что Мануэль ее починит,