Джорджио Нардонэ – Бороздить море втайне от небес. Логики терапевтических изменений (страница 3)

Системно-интерактивная традиция изучила логические амбивалентности в коммуникации и ввела понятие двойной связи (двойной ловушки), которая изначально отождествлялась с логическим парадоксом, то есть с сообщением, которое одновременно передаёт как определенное содержание, так и его противоположность. Уже в исследованиях Г. Бейтсона, Дж. Уикланда, Д.Д. Джексона по этиологии шизофрении [1956] было выявлено, что пациент шизофреник мог быть таковым «сформирован» из-за чрезмерно повторяемой парадоксальной коммуникации в динамике семейного взаимодействия. Бейтсон, Вацлавик и другие первыми привнесли в область психологии и психотерапии исследования логических уровней Бертрана Рассела [Уайтхед, Рассел, 1910-13], а, следовательно, и наиболее утончённую логику. Изучая амбивалентность коммуникации и амбивалентность ответов людей, они пришли к формулировке логики парадоксов, ставшей одной из основных концепций традиционного стратегического подхода. Феномен парадокса коммуникации с самим собой, с другими людьми и с окружающим миром является основой этиологии самых сложных психических патологий и в то же самое время основой структуры терапевтического вмешательства. Однако в то время пользовались еще понятием парадокса, а не самообмана;

последний, действительно, является самым примитивным механизмом, который включает в себя и парадокс, являющийся нашим самообманом, и не только его. Когда я ощущаю что-то внутри себя и одновременно обратное этому (например, «я люблю его и ненавижу его») – это парадокс, также как и в том случае, когда я хочу что-либо, но в то же самое время боюсь этого. Однако в том случае, когда я думаю, что было бы правильно поступить определенным образом, а потом делаю прямо противоположное, или когда я настолько сильно верю во что-то, что все мои действия направлены на подтверждение этой моей веры, или ещё, когда определенная мысль, неоднократно повторенная на протяжении некоторого времени, именно благодаря этому повторению становится истиной, мы не имеем дело с парадоксом.

Таким образом, в логике самообмана можно выделить подгруппы, подклассы. Как мы увидим далее, с этой целью мы разработали неординарные терапевтические стратагемы и соответствующие им протоколы вмешательства для большинства серьёзных патологий. Идея заключается в том, что если человек не усвоил критерии неординарной логики, то он не будет в состоянии применять их, даже если они предписаны в протоколе, которому надо следовать; и это особенно верно в том случае, когда необходимо использовать максимально точные техники. Следовательно, знание различных критериев неординарной логики и её функциональности становится фундаментальным для стратегического терапевта. Конечно, если пациент очень осознанно описывает нам свою проблему, и мы можем также рассудительно договориться с ним о её разрешении, мы сразу переходим к прямому указанию и не нуждаемся в неординарной логике. Проблема заключается в том, что я в своей практике среди более десяти тысяч случаев встретил, может быть, десяток человек такого типа. Конечно, возможно, что в течение двадцати лет ко мне обращались только «экстремальные пациенты»; но, анализируя большинство так называемых патологий, можно отметить, что они функционируют на основе неординарных критериев. Редко встречается патология, основанная на ординарной логике. Параноик, который должен защищаться от агрессивности других людей и боится мафии, потому что он получил угрозу, на первый взгляд, опирается на ординарную логику, однако в его восприятии любой, кто ждёт его под домом, послан мафией, поэтому он не может выходить из дома после восьми вечера, так как боится стать жертвой преступного нападения. Здесь мы переходим на другой логический уровень: фобическая навязчивая идея превращается в веру, которая создаёт воспринимаемую реальность и приводит к патологической реакции. Как подсказывает Пинель [1991], «логика убедительна, но предпосылка ошибочна».

Для осуществления эффективного вмешательства в случае подобных реальностей необходима логика, которая подходила бы к их структуре и была бы в состоянии перенаправить их смысл в сторону функционального управления, а именно преобразовать дисфункциональный самообман в функциональный.

Стратегическая логика

Оскар Уайльд пишет: «Чтобы познать истину, необходимо представить себе множество фальши. Ведь, что такое истина? В религии – это та точка зрения, которой удалось выжить. В науке – это последнее сенсационное открытие. В искусстве – это наше последнее состояние души» [Уайльд, 1986].

Не нужно возвращаться далеко назад, достаточно обратиться к «радикальному конструктивизму» [фон Форстер, 1973, 1997; фон Глазерсфельд, 1984, 1995; фон Форстер, фон Глазерсфельд, 2001; фон Форстер, Порксен 2001; Вацлавик, Бивин, Джексон, 1971; Вацлавик, Уикланд, Фиш, 1974], который указывает на то, что не существует одной единственной реальности, а существует столько реальностей, сколько наблюдателей. Более того: один и тот же наблюдатель при желании может воспринимать по-разному одну и ту же реальность в зависимости от точки зрения, которую из раза в раз он захочет принять. Речь идёт о том, что мы с Полом Вацлавиком в книге Искусство быстрых изменений [1990], написанной в четыре руки, назвали первой ересью стратегического подхода к человеческим проблемам, определяя еретиком того, «у кого есть возможность выбора», а ересью то, что отличает этот подход от большинства моделей психотерапии.

Каждая реальность меняется в зависимости от точки зрения того, кто за ней наблюдает, и это приводит к различным реакциям, основанным на разных определениях, которые могут быть присвоены одной и той же реальности.

В древнем буддизме дзен, мудрость которого воспринята современным конструктивизмом, выделяют два типа истины: истина сущности и истина ошибки. Истина сущности не может быть постигнута человеком при жизни, поскольку её можно достичь только в результате прозрения, то есть, превосходя конкретную реальность, так как сущность не в земной жизни, а в трансцендентальной. Истина ошибки, наоборот, совпадает с теми субъективными и инструментальными истинами, которые формируются в отношениях с земными вещами, с целью увеличения нашей способности управлять ими. Единственная данная человеку возможность – это совершенствование в способности создавать истины ошибок.

Пол Вацлавик [1971] по этому поводу говорит о реальности первого порядка и о реальности второго порядка. Первая относится к физическим характеристикам объектов или ситуаций, вторая – к значению, которое мы им придаём.

Иными словами, заимствуя выражение маэстро дзен: «Жизнь – это меч, который ранит, но он не может ранить самого себя; также и глаз видит, но не может видеть самого себя».

Большинство трудностей, с которыми мы сталкиваемся, независимо от их серьезности зависят не столько от реальности первого порядка, сколько от значения, которое мы им придём, то есть от реальности второго порядка.

Из сказанного выше становится ясно, что, когда мы призваны вмешаться в какую-либо ситуацию, будь это трудность или дестабилизирующая проблема, мы не можем ограничиться реальностью первого порядка, мы обязательно должны основываться на реальности второго порядка. Точнее сказать, я имею в виду то, что мы назвали «перцептивно-реактивной системой», указывающей на повторяющийся способ, с помощью которого определённый индивид воспринимает собственную реальность и, следовательно, реагирует на нее в отношениях с самим собой, с другими людьми и с окружающим миром [Вацлавик, Уикланд, 1978; Нардонэ, Вацлавик, 1990; Нардонэ, 1991].

По моему мнению, это фундаментальное понятие, поскольку оно, отстранившись от позитивистской и детерминистской иллюзии насчет вазможности объективно познать реальность, позволяет нам разработать более функциональный тип вмешательства для конкретной ситуации, основанный не столько на априорной теории – что, к сожалению, очень распространено в нашей области – сколько на целях, которые нужно постепенно достигнуть. Уже Кант говорил «мы знаем a priori о вещах лишь то, что сами вносим» [Кант, 1985].

На практике эти соображения реализуются в применении метода исследования, который позволяет разработку специфических протоколов вмешательства как в клинической сфере, так и в организационном контексте, а именно «исследование-вмешательство». Эта особая экспериментальная методология отталкивается от следующей предпосылки: для того, чтобы узнать механизм проблемы, необходимо внести изменение. Курт Левин [1946] определил эту методологию в области социальной психологии как исследование действием, которое изучает феномен в поле, изменяя события эмпирическим и экспериментальным образом и наблюдая за эффектами внесённых изменений. То, как человек, система или организация отреагирует на них, позволит понять, как функционировал до этого сам феномен. Иными словами, проблема познаётся через её решение: не тип проблемы подсказывает нам, какое решение для нее подходит – «познать, чтобы изменить», а тип найденного решения объясняет, как функционировала проблема, то есть «изменить, чтобы познать».

В своей концепции «операционального познания» фон Глазерсфельд [1984] ссылается именно на тот конструктивистский тип знания, который позволяет нам как можно более функционально адаптироваться к тому, что мы воспринимаем, разрабатывая для каждой отдельной проблемы стратегии в зависимости от целей, которые мы всякий раз перед собой ставим, и эти стратегии постепенно адаптируются к развитию таких реальностей. Следовательно, единственный способ, который действительно позволяет нам обнаружить, как функционирует определённая проблема, заключается в попытке её решения путём активного вмешательства. «Познавать изменяя» – эта концепция подчёркивается теорией систем [фон Берталанфи, 1956, 1962] и кибернетикой, представляющей собой ее эволюцию [Винер, 1967, 1975; фон Форстер, 1973, 1987], вместе с понятием обратной связи