Джорджиа Кауфман – Кружево Парижа (страница 61)

– Торопиться вроде некуда.

Он водил пальцем по дорогам, помеченным красным цветом, соединяющим европейские торговые и культурные центры.

– Все время, когда новобрачные занимаются другими делами, мы можем ехать. – Он отхлебнул кофе. – Или предложишь что-нибудь поинтереснее?

У меня закралось подозрение, и я молчала. Однако по его тону трудно было что-нибудь определить, а лицом он уткнулся в карту. Как бы четки ни были условия договора, теперь, когда мы проводили медовый месяц, я все равно тревожилась. Я знала, что меня ждет, но иногда, на мимолетное мгновение, отчетливо ощущала, что он меня дразнит. Нужно было разработать стратегию. Доказать, что Граса ошибается.

– Нет, я ведь уже все заранее зарезервировала, – наконец объяснила я. – Перезаказывать отели вряд ли получится. И так мы больше увидим.

На другой день я привела Джима на Сэвил-Роу, где шили мужскую одежду, и с него сняли мерки для пиджаков, рабочих костюмов и хорошего смокинга. Увидев цены, он заартачился, но я настаивала, доказывая, что одежда – ключ к успеху, и в высших слоях общества Манхэттена достаточно снобов, которые оценят его новый гардероб. Как и многих мужчин, покупка одежды его не радовала, но портные привыкли работать с такими клиентами, и я оставила его на их попечение. А сама тем временем взяла такси до Кингс-Роуд, взглянуть на лондонскую моду.

Я не удивилась, что он вернулся в наш люкс первым.

С самодовольной улыбкой он сидел на диване, положив ногу на ногу.

– Как прошли примерки? – спросила я, закрыв за собой дверь.

– Нормально, – пожал плечами он. – На следующей неделе одежда будет готова, и ее пришлют или мы заберем на обратном пути.

Его лишенный эмоций тон означал, что радовался он не одежде, поэтому я огляделась, нет ли в комнате чего-то еще.

– Ясно.

Я поставила сумки. Кроме необходимых покупок в бутике Мэри Куант я приобрела к зиме несколько кашемировых свитеров для нас обоих в «Берлингтон Аркейд».

– А рубашки?

– Я вернулась на Джермин-стрит.

Он вздохнул, не пряча безразличия.

– Ничего нового.

Мой краткий осмотр комнаты не выявил ничего нового, кроме подноса с серебряным чайным сервизом, включая столик со множеством полочек с бутербродами, пирожными и булочками.

– Чай не остыл? – спросила я.

– Только что принесли. Присоединяйся.

Он похлопал по дивану.

Я села.

– Джим, опять карты?

Рядом с подносом лежала небольшая стопка. Я подняла самую большую карту дорог передо мной, и там, под ней, лежало два набора ключей от машины с серебряной эмблемой «Роллс-Ройса» на черных кожаных бирках.

Я отменила заказ на железнодорожные билеты, и мы отправились в Париж в двухместном «Роллсе» с откидным верхом.

Через два дня Париж ему наскучил, и теперь, когда Мадлен умерла (я ездила на похороны в 1968-м), у меня не было причин оставаться дольше.

Джим заявил, что хочет открыть счет в швейцарском банке, и на следующий день мы покатили в Швейцарию. Он ощутил вкус езды, и я отменила все заказы номеров в отелях, чтобы чувствовать себя вольготнее. Я послала факс Грасе, но понимала, что она будет недовольна. Теперь ей было сложнее со мной связаться.

Не сказать, что у Джима машина «плелась» – он уверенно выдерживал верхнюю планку скоростей, – но постоянно останавливался полюбоваться красивыми видами, осмотреть какой-нибудь замок или церковь, заехать перекусить. И каждый раз, будь то маленькая деревенька или большой город, он находил контору по продаже недвижимости и изучал витрины, определяя стоимость земли и домов, сравнивая с ценами Нью-Йорка и Манхэттена. Он знал цены на недвижимость по всему Восточному побережью и насчет земли любил держать нос по ветру.

Мы провели пару дней в Женеве. Я осталась в отеле, принимая тайленол, чтобы усмирить невыносимую головную боль, пока Джим посещал частные банки и сидел в комнате, делая заметки в блокноте в кожаном переплете, сравнивая условия и ставки.

Я знала, что Лорина больше нет в Санкт-Галлене, но возвращение в Швейцарию портило мне настроение. Откровенно говоря, ma chère, наш договор меня напрягал. Новый муж никогда не намекал ни на что неподобающее, был само внимание, но, как только мы оказывались наедине, мне было не по себе. В конце концов, мы были чужими. Я будто играла какую-то роль, а не жила, и чувствовала себя неловко. Сидя в одиночестве в женевском отеле, я невольно возвращалась к прошлому, к тому, что оставила. Джим, казалось, не обращал внимания на причины моей головной боли и повез меня к часовщикам Vacheron Constantin, откуда мы оба вернулись с новыми наручными часами.

В машине было мягко и уютно: заснуть на кремовой кожаной обивке сиденья ничего не стоило. Проснувшись, я посмотрела на элегантные новые часы на белом кожаном ремешке, любуясь золотым обрамлением простого белого циферблата. Прошло четыре часа с тех пор, как мы покинули Цюрих, куда Джим заехал по банковским делам. Я понятия не имела, где мы находимся, только по дорожным знакам различив, что все еще в Швейцарии, а не в Австрии, как ожидала.

– С возвращением, – сказал Джим, поворачивая ко мне голову. – Долго спала.

– Где это мы?

Я села и зевнула.

– Ну, я взглянул на карту и подумал, что хорошо поехать напрямик через горы, а не петлять по всем этим австрийским городам.

– Напрямик!

Я сразу проснулась.

– Ну, конечно, сократить путь в два раза.

Он смотрел прямо перед собой на дорогу, держась за руль.

Я разозлилась, мне хотелось побывать в Австрии.

– В горах такого не бывает, – заметила я.

– Сказать по правде, я внимательно изучил карту. Этот путь короче, и мы пересечем перевал. Просто дорога похуже, не такая широкая.

– Обычно по большим долинам проедешь быстрее. Перевалы коварны, и они не такие прямые, как кажутся, если принимать во внимание все повороты.

– Какие повороты?

– Извилистые тропы. На картах их не показывают.

Перед нами лежала широкая и прямая дорога. Я немного смутилась. Может, я делаю из мухи слона.

– Доверься мне, миссис Митчел.

Он обернулся ко мне и улыбнулся.

Я выглянула из окна. Мне не нравилось, когда он улыбался. Как кот, играющий с мышью.

Мы ехали по плоскодонной долине. Тысячелетия тому назад ледник выкопал котлован, на месте которого образовалось светло-голубое озеро.

Обедали мы в пригороде Давоса. Воздух был холодный, суровый, небо голубое и чистое, какого я не видела много лет. Стоял июнь, горные вершины были все еще припорошены снегом. Мы ели картофельные оладьи и колбаски, и в голове у меня стало проясняться.

К середине дня машина взбиралась все выше и выше, и я удивилась, куда это мы едем. Я стала думать, вспоминать то, что выкинула из головы так много лет назад. Из Швейцарии в Италию не так уж много дорог, какая-нибудь горстка, и одна шла через Фальцталь. Я посмотрела на Джима. Он был поглощен дорогой. Наверное, совпадение, решила я. Это была самая прямая дорога, кратчайший путь. Голову вновь пронзило болью. Я наклонилась за таблетками. «Посплю, – решила я, – пока не приедем в Финшгау, главную долину, ведущую прямо в Венецию».

Джим хлопнул дверью авто, и я проснулась. Ели на склоне горы передо мной казались почти черными в тени, простиравшейся до долины. Вечерело. Удивившись остановке, я вышла узнать, в чем дело.

Меня сразу охватило холодом – наверное, мы поднялись высоко в горы. Я поискала глазами Джима. Он стоял у входа кладбища, огороженного низкой каменной стеной. Знакомая стена, знакомый вход.

Я обернулась, чтобы удостовериться, подтвердить то, что уже знала, увидеть за спиной крашеные фасады Оберфальца. Меня словно током поразило. Я вдруг полностью проснулась.

Я набросилась на Джима и уже открыла рот, чтобы закричать, но прежде, чем я осыпала его проклятиями, он прижал к моим губам палец.

– Тише! Сцену закатишь потом. А сейчас выясним, что к чему.

Я вся дрожала и не могла сдвинуться с места. Он взял меня под руку и подтолкнул вперед. Кладбище стало больше, чем раньше. Я машинально двинулась к могилам дедушки и бабушки, но постоянно останавливалась, замечая знакомые имена молодых и старых людей, выгравированные на надгробиях.

Под одним покоился напыщенный мэр Грубер, под другим бакалейщик Деметц. Участок Рамозеров тоже пополнился, но Руди, насколько я поняла, не было. То же самое было у Холцнеров, Малькнехтов и Кофлеров. Потом я подошла к могилам Кусштатчеров и остановилась. Рядом с дедушкой и бабушкой появилась новая могила, на камне было написано: «Норберт Кусштатчер (1904–1953)».

– Родственник? – спросил Джим.

– Да.

Я подняла голову и отошла.

– Это мой отец.

– Мне очень жаль, – мягко сказал он.

Я повернулась к нему.