Джорджиа Кауфман – Кружево Парижа (страница 50)

– Вы, наверное, сеньора Роза. Я Луис Нонато Моралес.

Он говорил и по-английски, причем с хорошим произношением. Он посмотрел на Грасу и добавил по-португальски:

– Sou o noivo de Graça, – слегка поклонился он.

– Что? – ошеломленно уставилась на него я.

Граса сияла от удовольствия.

– Я жених Грасы, – снова объявил он и, пройдясь гоголем, встал рядом с ней и взял за руку.

Он был явно доволен собой.

Я старалась подобрать слова.

– Это несколько неожиданно, – неуверенно заметила я, гадая, что еще пропустила. – Когда вы познакомились?

– Пять недель назад, сеньора, – Граса вернулась к чесноку.

Конечно, рис готовили для него, не для меня. Про меня она вообще забыла.

– Мы познакомились в воскресенье, перед вашим отъездом, – уточнил Луис. – Так что знакомы почти два месяца.

– Шесть недель, – ответила я, подходя к крану и наполняя стакан.

Я глотнула воды и посмотрела на него. У Грасы были кавалеры, когда она жила с нами, но он был не похож на тех скромных спокойных мужчин, приходивших к нам раньше, – напористый и самоуверенный.

Может, он ей и подходил, но мне не нравилась эта спешка.

– Когда вы собираетесь пожениться? – спросила я ее.

– В следующем месяце, – ответил он.

– К чему торопиться?

Я взглянула на Грасу и на ее живот. Она тупо посмотрела на меня и положила на живот руки.

– Нет, сеньора, не из-за этого, – засмеялась она в ответ на мою озабоченность.

– Ну, тогда, – упрямо сказала я, – я не успею сшить тебе свадебное платье и подготовить праздник. Ты же не можешь просто выйти замуж, без свадьбы. Мы позовем твою семью, им нужно будет привыкнуть к климату. Нет, нет, нужно, по крайней мере, месяца четыре.

Граса бросилась меня обнимать.

– Вы сошьете для меня платье? – с восторгом воскликнула она, глядя на Луиса. – Говорила же, что она обрадуется.

Потом нахмурилась.

– Но мама не приедет.

– Придется специально поехать и ее привезти, – улыбнулась я, и в голову пришла еще одна мысль для того, чтобы оттянуть время. – А можно вообще устроить свадьбу в Бразилии.

– Ой, сеньора, спасибо! – закричала она и опять бросилась меня обнимать.

Я взглянула через ее плечо на Луиса: у него сверкали глаза.

– Нет, – резко ответил он. – Мы поженимся здесь. Через три месяца.

К обществу Луиса пришлось привыкать. Он был чистоплотен, аккуратен и вежлив. Принося Грасе цветы, всегда вытягивал из букета один цветок и с поклоном вручал мне. Он не сделал ни одного неверного шага, но в душе у меня росла тревога. Уж слишком напыщенно вручал он мне цветы и обращался преувеличенно вежливо, словно насмехался, ведя какую-то игру.

Но предъявить Грасе было нечего, она была влюблена по уши, и моя тревога не подтверждалась никакими фактами.

В тридцать три года она превратилась в поразительно красивую женщину. А с тех пор, как мы вместе побывали в Париже, хорошо одевалась, без роскоши, но элегантно. У нее была короткая стрижка, и черты лица с возрастом стали приятнее. Луис постоянно тянулся к ней: касаясь, беря за руки, гладя по спине или плечу, стоя рядом или проходя мимо. И она так же тянулась к нему.

Я прекрасно понимала этот голод. Мы жили в Нью-Йорке уже два с половиной года, и хотя первоначальная страсть между мной и Иззи превратилась в нечто более устойчивое, он по-прежнему часто ночевал у меня. Просто порядок немного изменился. В начале знакомства мы почти все время проводили в постели. Со временем Иззи начал оставаться по утрам и часами репетировал или читал, пока я работала над коллекциями одежды или планами.

Как ни странно, переезд в Нью-Йорк способствовал росту бизнеса.

То ли повлияло упоминание двух городов: Рио-де-Жанейро и Нью-Йорка на логотипе компании, то ли новый подъем и вдохновение от переезда, но продажи в Бразилии и во всей Южной Америке росли. Новый американский бизнес я открыла, продав линию косметики Beija Flor ведущим универмагам. Косметику было легче и дешевле перевозить морем и с меньшим риском, чем одежду. На второй год жизни в Нью-Йорке коллекцию летней одежды купил Нейман Маркус, а в следующем сезоне я продала эту линию семи крупным магазинам. К тому времени, когда в нашей жизни появился Луис, я подыскивала место для своего магазина.

Когда Иззи репетировал, рано или поздно я откладывала карандаш, как бы напряженно ни работала. Его музыка неизменно проникала мне в душу, и только с ним я переставала думать о Шарле, размышлять, каким стал Лорин и чем занимается. Иногда я даже вспоминала об Оберфальце: о Томасе, первом возлюбленном, пытаясь представить, что с ним произошло, о герре Майере, почтальоне, и сестре, но только не о родителях, я вычеркнула их призраки из своей жизни так же, как и фельдфебеля.

Потом Иззи надоедало сидеть дома, и мы слушали других музыкантов, прятались в кинотеатрах, ходили по студиям к художникам и покупали только что написанные полотна с непросохшей краской, посещали концерты его друзей, обедали с актерами после спектакля. Минуты близости, теперь более редкие, были по-прежнему полны энергии. И меня еще больше смущало собственное раздражение при звуках удовольствия, исходивших из комнаты Грасы. Мне бы радоваться за нее, ан нет, и это меня тревожило.

В этом не было ни капли ревности. Луис не давал мне повода, но… называйте это интуицией или инстинктом, когда бы мы ни обменивались шутливыми замечаниями, я настораживалась. Я ему просто не доверяла, но почему – сказать не могла. Тем не менее мне было страшно. А еще больше беспокоила растущая дружба между Луисом и Иззи.

Однажды в воскресенье, один из тех дней, когда Нью-Йорк сбрасывает с себя зимний мрак и ледяной холод, переходя к весеннему движению, Иззи отсыпался после концерта. Небо было ярко-синим, воздух теплым и свежим, без летней влажности, расплавленного груза, от которого тяжело дышать. Я вышла купить свежие бриоши и круассаны – мне всегда нравилось, что в Нью-Йорке можно было купить такую выпечку. Я задержалась, чтобы попить кофе, насладиться праздничной атмосферой первых теплых дней.

Дома я застала Иззи и Луиса за игрой в карты – и уже не впервые. Луис несколько раз уговаривал его играть ночью, после нашего возвращения из клубов. Партии были короткими, но, судя по окуркам в пепельнице и бокале виски у Луиса, они, наверное, начали играть, как только я ушла. Я никогда не видела, чтобы Иззи пил, но его рука держала пустой бокал. Остатки были янтарного цвета. Луис тут же вскочил и убрал бутылку и бокалы.

Пока его не было, Иззи подошел меня поцеловать, и от него пахло виски и табаком.

– Мне нужно идти.

Он снова поцеловал меня и, подняв руки, сжал груди – не очень нежная ласка: он сжимал мою плоть, будто собака, мимоходом помечающая свою территорию.

Потом кивнул Луису, который бесшумно вернулся, и ушел. Луис убрал пепельницу, и на лице его мелькнула ухмылка.

Минут через пятнадцать в гостиную постучался Луис.

Я свернулась калачиком на диване, наслаждаясь кофе с выпечкой и читая воскресный выпуск «New York Times».

К чтению, как к важной части утреннего ритуала, меня приучил Иззи со своей присказкой: «Как же ты удовлетворишь запросы общества, не зная, что происходит вокруг?» – удивлялся он.

– Сеньора, – непривычно тихо спросил Луис. – Можно спросить?

– Ну конечно, – как можно дружелюбнее ответила я. – Проходите, садитесь.

Я показала на небольшое кресло в конце журнального столика.

Он, не обращая внимания, сел рядом со мной на диван.

– Сеньора, – вздохнул он, – мне хотелось бы поблагодарить вас за то, что вы принимаете меня у себя в доме, и за ваше благословение.

В его тоне не было ничего неприличного, ничего сомнительного в выражении благодарности, но я возмутилась. Он говорил с намеком на близкие отношения, на которые не имел права. Он быстро окинул меня взглядом и опустил глаза.

– Ну, – сказала я, разглаживая короткую клетчатую юбку, внезапно поняв, сколько она открывает, – Граса с вами, кажется, счастлива, а я этого и хочу.

– Благодарю вас.

Он откинулся на диване и протянул руку по спинке ко мне.

Я вытянула ноги и отодвинулась.

– Граса – замечательная женщина, – обронил он.

Я чувствовала на себе его взгляд и снова взяла в руки газету, надеясь, что намек ясен.

– Из нее выйдет самая добродетельная жена, о которой можно только мечтать.

Его рука подвинулась ближе ко мне по кремовой кожаной обивке.

Я открыла газету.

– Да. Она порядочная, сильная, стойкая и любящая.

Он пододвинулся так близко, что я чувствовала запах жженого табака.

– Точно, – кивнул он.