Джорджиа Кауфман – Кружево Парижа (страница 35)

Граса чувствовала себя не в своей тарелке, и я придумала, чем ее занять.

– Вот что, принеси мне стакан горячего молока с ложкой меда.

– Конечно, сеньора Роза, – пробормотала она и исчезла из комнаты. Когда она вернулась со стаканом молока с медом на серебряном подносе с кружевной салфеткой, ванна была полна.

– Спасибо, – сказала я и вылила содержимое стакана в воду.

– Сеньора! – возмущенно воскликнула она.

– Молоко не выброшено, не волнуйся, оно только на пользу.

Я закрыла краны.

Я сидела на краешке ванны, а она отодвинулась к порогу.

– Граса, пока не полюбишь себя, счастливой не станешь. Себя нужно нежно любить. Помогает, если хорошо выглядишь, если за тобой ухаживает сто́ящий мужчина. Но начинать нужно с этого.

Я подняла руку к лицу, скользнула до подбородка и задержала на груди, прямо над сердцем.

– Тайное оружие любой женщины – ее кожа и запах. Они должны быть мягкими, едва уловимыми и нежными. Клеопатра каждый день купалась в козьем молоке. Ты, может, думаешь, что это лишнее, – заметила я, показывая на ванну, – но этому трюку научила меня бабушка Берта. Она жила в горах. Ее кожа видела и суровые зимы, и жаркое лето, но даже в старости она сияла, как полированный камень, упругая и мягкая. Стакан молока и ложка меда, если их правильно употребить, удерживают женскую молодость и красоту.

Я взяла ее за руку и потянула в комнату.

– Граса, так надо. Пора тебе насладиться ванной.

Она немного поколебалась и шагнула вперед.

– Это для меня, сеньора Роза?

– Да. Полезай и не выходи, не двигайся, не намыливайся, пока я не вернусь. Просто лежи и мечтай. Пожалуйста.

С этими словами я вытерла руки, достала большую пушистую банную простыню из стопки и вручила Грасе. Потом закрыла за собой дверь и прислушалась. Сначала было тихо, потом послышался тихий всплеск. Я улыбнулась и ушла.

Я понятия не имела, что она делала или о чем думала в те первые двадцать минут наслаждения. Но когда я постучалась и вошла со стаканом лимонада для нее и поставила его на подвешенную поперек ванны полку (с моими воскресными коктейлями), она едва пошевелилась. Белки глаз были молочно-белые, и тут я поняла, кого она мне напоминала: Нефертити, египетскую царицу. Заметив меня, она пошевелилась и одарила ослепительной улыбкой, которой я раньше не видела.

Люди считают, что, если ты выросла в нищете, ты к ней привыкаешь. Я по своему опыту знала, что, какой бы привычной ни была нищета, она всегда будет невыносимой, а вот комфорт кажется естественным и приятным.

И лишена она этого комфорта только по воле случая.

– Можно сесть? – спросила я.

– Конечно, – сонно кивнула она.

Я села на край. Она лежала в воде, уперев ноги в торец ванны.

Золотистый пушок высветленных волос мерцал, подсыхая, на шоколадной коже. Она была так же довольна, как богатые женщины, отдыхавшие после процедур в салонах красоты, хотя совершенно очевидно, что ей в них бывать не приходилось. Я протянула руку к полке и достала бритву Шарля из принесенной с пляжа створчатой раковины, похожей на львиную лапу. Она как раз подходила по размеру для бритвы, и края ее даже отводили воду.

– Выйдешь из ванной будто заново рожденной, Граса, – заметила я, когда она открыла глаза. – Последний штрих. У новорожденных очень гладкая кожа. Возьми бритву, но будь осторожна, она острая.

Я вручила ей бритву Шарля. Мне хотелось, чтобы она вышла из ванны, как Афродита из моря. Вместе мы стирали прошлое.

Глава 13. Снотворное

С возрастом уставать начинаешь раньше и поздние вечеринки переносить все труднее. Прошли те дни, когда я могла веселиться всю ночь напролет, не спать до рассвета и идти плавать на море, глядя, как оранжевое солнце медленно поднимается из атлантической дремы, а потом пить свежий сок и отправляться в офис в старый разрушающийся центр Рио. Там у меня был шезлонг, покрытый янтарно-желтым шелком, где можно было вздремнуть между телефонными звонками, встречами и моделированием одежды.

В те дни снотворного мне не требовалось. Видишь, ma chère, это единственный пузырек без этикетки. Неприметный белый пластиковый флакон. Я всегда срываю с них этикетки, не хочу способствовать злоупотреблению. Я давно не пью снотворное.

Барбитураты, если их пить нечасто и понемногу, помогают, но при неправильном приеме они опасны, так как может появиться зависимость. Я стала их принимать после разговора с Грасой, который лишил меня сна.

Однажды утром, сварив мне кофе, она выпалила:

– Что с сеньором Шарлем?

– Ничего, – ответила я, едва обратив внимание на вопрос.

Но когда она занялась своими делами, я не смогла выбросить ее вопрос из головы, и меня охватило беспокойство. Допив кофе, я вернулась наверх в нашу спальню и встала в дверях.

Шарль еще спал, и я тихонько прошла в комнату, чтобы его не разбудить. И не столько осознанно, сколько интуитивно сняла с него простыню. Я изучала его не как любовница, а как жена, но так и не поняла, как мужчина, целыми днями корпевший над лабораторными столами, поднимая и наполняя пробирки, мог поддерживать такую физическую форму.

Природа наградила его силой и мускулатурой, болел он редко. Его оливковый цвет лица, темные кудрявые волосы и добрые карие глаза хорошо приспособились к бразильскому климату. Он не лежал часами на солнце специально, но загорал, ныряя в волны Атлантики и играя на пляже, и его кожа приобрела здоровый бронзовый оттенок. Он редко сидел на месте.

Перемены трудно заметить, когда ты рядом, поэтому я заставила себя внимательно его исследовать, как разглядываю макет платья. Шарль похудел. Руки и грудь уменьшились, когда-то упругие мускулы исчезли. Наблюдая за дыханием, я увидела, как проступили ребра, а потом потрогала на руке кожу, она уже не была мягкой, а загрубела. И он был болезненно-бледный, под коленкой виднелся синяк и еще один – на бедре.

Я поцеловала синяк и провела пальцем по неподвижной ноге и вверх по спине, еще больше встревожившись при виде маленьких поврежденных кровеносных сосудов, лопнувших в синяки, замаскированные побледневшим загаром. Шарль перекатился на живот, показав крапчатые отметины крохотных фиолетовых повреждений на спине. Кожа рук и спины была в светлых пятнах.

Шарль зашевелился и снова заснул. С тех пор прошло больше тридцати лет, но когда я останавливаюсь и позволяю себе вернуться мыслями к тем дням, то вспоминаю смятение, охватившее меня, когда я села на кровать рядом с ним. Уверенность и безопасность, с которыми я прожила десяток лет, в одночасье рассыпались.

Не так давно я купила мейсенский фарфор, старинный сервиз, но такой, чтобы им пользоваться. И время от времени то тарелка разобьется, то чашка исчезнет – сколы, трещины, пропажи, – пока год назад я не обнаружила, что посуды не хватит, чтобы накрыть стол к званому обеду.

Вот и с Шарлем было то же самое. Я ничего не замечала, пока не стало слишком поздно, не увидела ранних предупреждающих симптомов.

А теперь, разглядывая его, вдруг ясно вспомнила и поверить не могла, как я не видела этого раньше. Все началось с того, что иногда ему не хотелось выходить на утреннюю прогулку по берегу с обрушивающимися на берег пенистыми волнами, а потом все чаще и чаще. По выходным он перестал играть в пляжный волейбол. Он отменял теннисные матчи и постепенно забросил спорт и физическую работу, потому что сильно уставал. Дальше начались визиты к врачам и специалистам, а тревога все росла.

Постепенно и Граса не выдержала.

– Сеньора Роза, – окликнула она меня однажды утром, когда я молча уставилась на папайю, приготовленную на завтрак. – Я все думаю. Ваша медицина бессильна. Они не могут остановить болезнь. Может, это и не болезнь?

– Что ты хочешь сказать?

– Лекарства действуют, если это обычная болезнь. Но, видимо, у сеньора Шарля что-то другое.

Я ждала, не понимая, о чем она говорит, рак жесток, но в нем нет ничего необычного.

– Это Макумба, – просто пояснила она.

– Магия?

Я старалась не улыбаться.

– Я знаю, вы в это не верите, – с достоинством заявила она. – В вашей стране такого нет, так сказал сеньор Шарль, но здесь она существует. Люди, когда завидуют, не любят тебя, встречаются кое с кем, колдуют, совершают ритуал, накладывают заклятье, потом ты болеешь, и врачи ничем не могут помочь, если это колдовство, и умираешь. Сеньор Шарль умрет, если мы ничего не сделаем.

Она редко говорила подолгу, и я ошеломленно на нее смотрела. Она была права, я в это не верила. Как и в медицину, в докторов, которые беседовали с Шарлем, упоминая сложные медицинские термины, разные идеи, которые ему не помогали ни на йоту. Я была в отчаянии и решила, что попытка не пытка.

– Что можно сделать, Граса?

Я никогда не ездила по Рио на автобусе, а теперь стояла в толпе пассажиров, одетых в линялую застиранную одежду. В оранжевой юбке и белом жакете я выглядела среди них как шут гороховый. Я ошиблась. В первый и последний раз за много лет гардероб меня подвел.

Я все думала, что Шарль сочтет это глупостью. Но я сама выбрала эту пустую надежду. Какой-то джентльмен из толпы уступил мне место, которое я благосклонно приняла, и мы поехали дальше. Граса меня охраняла, наши сумки подпрыгивали у меня на коленях, пока машина катилась по жаркой плоской равнине к северу от центра города. Когда мы добрались до нашей остановки, я пошла за Грасой в фавелу рядом с фабриками, теснившимися у дороги. Идти было недалеко, но путь казался нескончаемым. Высокие каблуки не приспособлены для прыжков через сточные канавы, вонючие лужи и тропы, заваленные мусором, в котором даже бедные брезгуют копаться.