Джорджетт Хейер – Тени прошлого (страница 12)

– Влезай ко мне, – ответил Эвон на его молчаливый вопрос. – И скажи, чтобы отпускали лошадей.

Леон передал приказ герцога форейторам и, зная норов лошадей герцога, торопливо забрался в карету. Форейторы быстро вспрыгнули на спины лошадей, и те рванули с места к воротам из витого чугуна. Они вынесли карету на узкую улицу и понеслись бы по ней с бешеной скоростью, но сама узость улицы, скользкий булыжник мостовой и многочисленные повороты и изгибы дороги заставляли форейторов сдерживать лошадей, и они дали им волю, только когда оказались на прямой дороге к Версалю. Тут лошади помчались во весь опор, и карета понеслась вперед, подпрыгивая на ухабах. Но прекрасные рессоры создавали впечатление гладкой, как стекло, дороги, и седоки почти не испытывали никаких неприятных ощущений.

Леон не сразу собрался с духом поблагодарить герцога за украшения. Он сидел на краешке сиденья рядом с герцогом и благоговейно перебирал пальцами граненые сапфиры и, скосив глаза, старался увидеть, как выглядит на нем цепь. Наконец он глубоко вздохнул и повернулся к хозяину, который привольно раскинулся на мягком сиденье и с ленивым любопытством озирал окрестный ландшафт.

– Монсеньор, эта цепь – слишком дорогое для меня украшение, – приглушенно сказал Леон.

– Ты так думаешь? – улыбнулся герцог.

– Мне не хочется ее носить, монсеньор. А вдруг… а вдруг я ее потеряю?

– Тогда придется купить другую. Теряй, если хочешь. Она твоя.

– Моя? – Леон переплел пальцы. – Моя, монсеньор? Может быть, я вас не так понял? За что вы мне ее подарили? Я же не сделал для вас ничего особенного… я ничем не заслужил такой подарок.

– А тебе не приходило в голову, что я не плачу тебе за труды? Где-то в Библии – не помню где – сказано, что трудящийся достоин награды за труды свои. Разумеется, это заявление чаще всего оказывается ложным, но я решил подарить тебе эту цепь, как… награду за труды.

Тут Леон стянул с головы шляпу, снял с шеи цепь и чуть ли не бросил ее в герцога. Его лицо побелело, глаза потемнели чуть ли не до черноты.

– Мне не надо платы. Я буду даром работать на вас, не жалея сил. Но награды мне не надо! Тысячу раз нет! Вы меня ужасно рассердили!

– Вижу, – проговорил герцог. Он взял в руки цепь и стал перебирать камни. – А я-то думал, что ты обрадуешься.

Леон вытер рукой глаза и сказал дрожащим голосом:

– Почему вы так думали? Я никогда не думал о плате! Я служил вам из любви… из благодарности, – а вы в награду за это дарите мне цепь. Словно думаете, что я не буду служить вам с тем же усердием безо всякой платы.

– Если бы я так думал, я ее тебе не подарил бы, – зевнул герцог. – И могу тебе сообщить, что я не привык, чтобы мои пажи разговаривали со мной в таком тоне.

– Извините, монсеньор, – прошептал Леон и отвернулся, кусая губы.

Эвон некоторое время молча смотрел на него и в конце концов улыбнулся: мальчик казался таким несчастным и обиженным. Он дернул Леона за рыжую кудряшку и спросил:

– Так ты считаешь, что я должен перед тобой извиниться, милое дитя?

Леон отдернул голову и продолжал упорно глядеть в окно.

– Какой же ты гордый.

Насмешка в мягком голосе герцога заставила Леона вспыхнуть.

– Вы не добрый человек.

– Наконец-то ты об этом догадался! Но неужели это такой уж недобрый поступок – захотеть тебя вознаградить?

– Вы не понимаете!

– Я понимаю, что ты считаешь себя оскорбленным, ребенок. Это очень смешно.

В ответ Леон тихо шмыгнул носом. Герцог опять засмеялся и положил руку Леону на плечо. Под ее стальным нажимом Леон встал на колени и опустил глаза. Герцог набросил ему на шею цепь.

– Любезный Леон, ты будешь это носить, потому что я так хочу.

– Хорошо, монсеньор, – с достоинством выговорил Леон.

Герцог взял его за подбородок.

– И почему я терплю твое поведение? – спросил он как бы сам себя. – Эта цепь – подарок. Это тебя устраивает?

Леон быстро нагнул голову и поцеловал руку герцога.

– Да, монсеньор. Спасибо. Простите меня.

– Тогда садись на сиденье.

Леон подобрал свою шляпу, издал нервный смешок и сел рядом с герцогом.

– По-моему, у меня очень вспыльчивый характер, – наивно сказал он. – Кюре за такие выходки накладывал на меня епитимью. Он говорил, что вспыльчивость – большой грех. Он часто со мной об этом разговаривал.

– Но его беседы, гляжу, не возымели большого действия, – сухо заметил Эвон.

– Нет, монсеньор, не возымели. Мне очень трудно сдерживать свои вспышки. Они наступают так внезапно, что я не успеваю подумать. Но потом я почти всегда раскаиваюсь. А я увижу сегодня короля?

– Очень может быть. Будешь ходить за мной по пятам. Только не надо таращиться.

– Я постараюсь, монсеньор. Но это тоже трудно, – доверительно сказал он, повернув голову к герцогу. Но тот, казалось, дремал.

Леон устроился уютнее в углу кареты и приготовился молча наслаждаться поездкой. Иногда они обгоняли другие экипажи, которые все направлялись в Версаль. Но их не обогнала ни одна карета. Четверка чистокровных английских скакунов оставляла позади своих французских собратьев одного за другим, и седоки оставшихся позади экипажей высовывались из окон посмотреть, кто это гонит, как на пожар. Но герб на дверце кареты и черная ливрея на форейторах не оставляли сомнений.

– Ясное дело, – проворчал маркиз де Шурван. – Кто, кроме Эвона, может нестись сломя голову.

– Английский герцог? – спросила его жена.

– Разумеется. Я его вчера видел, и он сказал, что собирается сегодня на прием его величества.

– Теодор де Вентур говорил, что никто не знает, куда вздумается поехать герцогу.

Черно-золотая карета промчалась, почти не замедляя скорости, до самого Версаля. У ворот форейторы придержали лошадей, а Леон с интересом выглянул из окна. Снаружи было темно, и он почти ничего не видел, кроме карет, проезжавших под фонарями, пока карета не въехала в Королевский двор. Леон ошеломленно таращил глаза. Двор был залит светом, лившимся из выходящих на него окон дворца. Кроме того, повсюду горели огромные факелы. К подъезду одна за другой подъезжали кареты, останавливались на минуту, чтобы дать сойти седокам, и уезжали, освобождая место следующим.

Герцог открыл глаза, только когда карета остановилась у парадного подъезда. Он выглянул в окно, бесстрастно оглядел ярко освещенный двор и зевнул.

– Видно, надо выходить, – заметил он.

Лакей открыл дверь кареты и спустил лесенку. Леон выбрался первым и повернулся, протянув руку герцогу. Тот медленно спустился по ступенькам, окинул взглядом ожидающие своей очереди кареты и прошел внутрь дворца мимо выстроившихся лакеев. Леон шел позади и нес его плащ и трость. Эвон кивком приказал ему отдать их протянувшему за ними руку лакею и пошел через анфиладу залов к Мраморному двору, где смешался с толпой. Леон старался не терять его из вида. Пока Эвон приветствовал знакомых, Леон смотрел по сторонам, ослепленный размерами и великолепием двора. По прошествии, как ему показалось, невыносимо долгого времени они оказались за пределами Мраморного двора. Герцог медленно, но неуклонно забирал влево. Вскоре они оказались перед огромной мраморной лестницей, по которой поднимался поток гостей. Эвон предложил руку даме с толстым слоем краски на лице, и они вдвоем поднялись по лестнице, прошли через ряд покоев, в результате оказались у Овального окна. С трудом удерживаясь от того, чтобы схватиться за фалды камзола герцога, Леон шел за ним по пятам и, наконец, оказался в зале, по сравнению с которой все, что он видел до этого, совершенно померкло. Внизу он слышал, как кто-то сказал, что прием происходит в Зеркальной галерее, и понял, что это она и есть. Огромная галерея, освещенная мириадами свечей в канделябрах и заполненная одетыми в шелка кавалерами и дамами, показалась ему вдвое больше, чем она была на самом деле, пока он не понял, что одна ее стена закрыта гигантскими зеркалами. В стене напротив было множество окон. Леон попытался их сосчитать, но отчаялся, потому что их то и дело загораживали группы гостей. В галерее было душно и одновременно холодно. На полу лежали два огромных обюссонских ковра. Слишком мало стульев для такого количества народа, подумал Леон. Герцог раскланивался направо и налево, иногда останавливался обменяться парой фраз с друзьями, но продолжал неуклонно продвигаться к одному концу галереи. Когда они подошли к камину, народу вокруг стало меньше, и Леон уже видел не только плечи стоявших перед ним. Полный мужчина в увешанном орденами парадном костюме сидел у огня в позолоченном кресле, а рядом с ним сидела прелестная дама. На голове его возвышался до смешного огромный завитой парик. На нем был розовый шитый золотом атласный камзол, на руках – многочисленные перстни, на груди ордена, лицо его было сильно накрашено, и на нем было несколько черных мушек. На поясе висела шпага с рукоятью, усыпанной бриллиантами.

Эвон повернулся к Леону и слегка улыбнулся, увидев изумление, написанное у того на лице.

– Ну вот, теперь ты видел короля. А теперь стань вон в той нише и жди меня.

Леон пошел к нише, чувствуя себя покинутым своей единственной опорой в этом месте.

Герцог склонил колено перед королем Людовиком XV и сидящей рядом с ним бледной королевой, перекинулся несколькими фразами с дофином и неторопливо проследовал к тому месту, где стоял Арман де Сен-Вир.