Джордж Сондерс – Линкольн в бардо (страница 37)

Ну, так что выбираете? — спросил британец. Здесь? Или на крыше?

Все взгляды устремились на мальчика.

Который дважды моргнул, но ничего не сказал.

Может быть, сказал мистер Бевинс. Может быть, в ваших силах сделать исключение.

И из панциря донесся звук горького смеха.

Он замечательный ребенок, сказал мистер Воллман. Замечательный ребенок с множеством…

Мы делали это прежде со многими, многими замечательными детьми, сказала женщина.

Правила есть правила, сказал британец.

Но позвольте узнать, сказал мистер Бевинс, почему должны существовать разные правила для детей и всех остальных? Мне кажется, это несправедливо.

Из панциря послышались гневные упреки на разных языках, и многие звучали для нас как чистая тарабарщина.

Пожалуйста, не говорите нам о справедливости, попросила женщина.

Справедливость, ба, сказал вермонтец.

Это я убила Элмера? — спросила женщина.

Ты, подтвердил британец.

Убила, сказала женщина. Неужели я родилась с такими склонностями и желаниями, которые заставили меня после всей моей прежней жизни (за время которой я ровно никого не убила) сделать именно это? Да, такой я родилась. Моя ли в том вина? Было ли это справедливо? Хотела ли я родиться беспутной, алчной, не сильно любящей людей, хотела ли я, чтобы Элмер так меня раздражал? Нет. Но так уж получилось.

И вот ты здесь, сказал британец.

И вот я здесь, совершенно верно, сказала она.

И вот я тоже здесь, сказал вермонтец. Разве я просил, чтобы меня родили с желанием заниматься сексом с детьми? Я за собой такого не помню в материнском чреве. Разве я не боролся с этим желанием? Решительным образом боролся. Сильно. Изо всех сил. Никто из родившихся с таким желанием не боролся с ним с такой силой, как я. Покинув предыдущее место, разве я не пытался доказать свою невиновность тем, кто преследовал меня?

Я полагаю, пытался, сказала женщина.

Конечно, пытался, негодующе сказал вермонтец.

И как они реагировали? — спросил британец.

Не очень хорошо, ответил вермонтец.

У нас было достаточно времени подумать обо всем этом, сказала женщина.

Слишком много, сказал вермонтец.

Слушайте, пропел шепелявый бас. Когда мы с Мэри прикончили ребенка, то считали, что сделали это во благо. Честно! Мы любили друг друга; ребенок был тут ни при чем; он мешал нашей любви; замедленное развитие этого существа (ребенка) препятствовало естественному проявлению нашей любви (мы не могли отправиться в путешествие, не могли пообедать вне дома, почти никогда не имели ни малейшей степени приватности), и потому казалось (нам в то время), что исключение отрицательного влияния, коим был ребенок (путем отпускания его в воды Фернис-Крик), освободит нас, даст возможность любить сильнее, жить более полноценно, а его избавит от страдания, неизбежного по причине его вечной неполноценности; к тому же, освобождая ребенка от страданий, мы увеличивали всеобщее счастье.

Вам это так представлялось, сказал британец.

Да, представлялось, воистину представлялось, сказал шепелявый бас.

Вам и сейчас так представляется? — спросила женщина.

Не в такой мере, печально ответил шепелявый бас.

Значит, ваше наказание дает требуемый результат, сказала женщина.

Мы были такими, какими были! — пролаял шепелявый бас. Как мы могли быть другими? Или, будучи такими, как могли поступать иначе? Мы были такими в то время, и пришли в это место не из-за живущего в нас зла, но по причине состояния нашего знания и нашего опыта до того момента.

Потому, что таково веление Судьбы, Фатума, сказал вермонтец.

Потому что время движется только в одном направлении, и мы рождаемся на его обочине, испытываем то влияние, которое испытываем, чтобы делать то, что мы делаем, сказал шепелявый бас.

А потом нас за это жестоко наказывают, сказала женщина.

Наш полк понес жестокие потери от белуджи[33], сказал британец. Но потом удача улыбнулась нам, и многие из них сдались нам, вышли с белым флагом и… что скрывать, отправились в яму, и солдаты стреляли по моей команде (и никто, заметьте, не горевал по этому поводу), а потом мы бросили их белый флаг на тела этих дикарей и засыпали их. Разве я мог поступить иначе? Притом что время течет только в одном направлении, а я родился таким, каким родился? Притом что у меня вспыльчивый нрав и свои представления о мужественности и чести, и учитывая случай со мной в школе, когда меня избили чуть не до смерти трое парней, братьев, старше меня, а когда держишь винтовку в руках, возникает такое прекрасное чувство, а наши враги выглядели столь презренными? Как я мог (как могли мы все) сделать что-либо иное, а не то, что мы сделали?

И этот аргумент убедил их? — спросила женщина.

Ты, прекрасно знаешь, женщина, что не убедил! — сказал британец. Ведь я здесь.

Мы все здесь, сказал вермонтец.

И всегда будем, сказал британец.

И ничего с этим не поделаешь, сказал шепелявый бас.

И ничего с этим никогда невозможно сделать, сказала женщина.

Оглянувшись, я увидел выражение, промелькнувшее на лице преподобного, — решительность, вызов.

Соединиться с этими, которые так пассивно принимают свои грехи, даже с гордостью, без следа раскаяния?

Я это не в силах вынести. Но может ли быть, чтобы даже теперь у меня не осталось ни малейшей надежды?

(Возможно, думал я, это вера: вера в то, что наш Господь всегда чувствителен к самым малым добрым намерениям.)

Хватит, сказал вермонтец.

За дело, сказала женщина. Мы уже и без того потратили на этого слишком много сил.

А перед этим, помнишь, была? сказал британец. Девочка? Гораздо более сговорчивая.

Замечательный ребенок, сказала женщина. Абсолютно пассивный.

Никаких проблем с ней не было, сказал британец.

Делали с ней то, что хотели, сказал шепелявый бас.

Правда, у нее и всей этой «помощи» не было, сказал британец.

Верно, сказал брит. Никто ей ничуточки не помог.

Молодой человек? сказала женщина. Так что — здесь? Или на крыше?

Парнишка молчал.

На крыше, сказал преподобный. Если не возражаете.

Прекрасно, сказала женщина.

Панцирь сразу же отвалился, и мальчик оказался на свободе.

Окажите мне честь, позвольте отнести его туда? сказал преподобный.

Конечно, сказала женщина.

Я нагнулся, подхватил мальчика.

Побежал.

Из склепа в ночь.

Побежал скользко́м.

Бежал скользко́м, как ветер.