Джордж Сондерс – Линкольн в бардо (страница 29)
Бенджамин.
Ах, Бенджамин, Бенджи! Помнишь его ё***** усы? Помнишь, мы его как-то раз у Макмуррея повалили и держали, пока все не сбрили?
Я один раз делала с Бенджи двуспинного зверя[30].
А кто не делал? Ха-ха! Нет, хотя я лично не делал с Бенджи этого ё***** двуспинного зверя, насколько мне помнится, но были случаи, когда среди общего… ммм… веселья было х** поймешь кто с кем делает этого трекля**** двуспинного зверя…
А потом из толпы раздался оглушительный крик…
И пошел недовольный ропот…
И многие начали кричать, говорить, нет, нет, это было неподобающе, требовали, чтобы «негритосы»…
«Черные обезьяны…»
«Проклятые дикари…»
Вернулись немедленно туда, откуда они заявились.
Случай судьбоносный, и они не должны его испортить.
Пусть и они используют свой шанс, прокричал кто-то из толпы. В этом месте мы все равны.
Говори за себя, прокричал кто-то другой.
И мы услышали звуки ударов.
Но нескольких мужчин и женщин черного цвета, смело последовавших за Бэронами из общей могилы по другую сторону забора…
Никак было не разубедить.
И они, казалось, настоят на своем.
LXVI
Я всегда во всех своих проявлениях пытался подняться на вершину, погрузиться там в себя, в те высокие добродетели, оставшись без которых можно пасть воистину глубоко, а, погрязнув в своих невзгодах, чего можно ждать.
Что за х****ю он несет?
Скажи это попроще, Элсон. Чтобы они поняли твою х****.
Рожденный не по своей воле для несчастливой судьбы, в чем была бы радость, если бы, оседлав печальную судьбу нераскаянным, я только покорствовал, но другое дело, что я всегда вместо этого был счастлив возложить на свои плечи нелегкую ношу, постоянно лихорадочно использовал любую возможность самосовершенствования, например, читал книги (откуда я многие минуты похищал, самозабвенно накапливая обширные выдержки на листах, собранных благодаря небрежению мистер Иста), чтобы набираться мудрости: находить и исследовать, что есть в моей душе лучшего и лучезарного, как то: чистые салфетки и скатерти, мягкие движения (как в танце), сверкающие вилки, высоко поднятые посреди разговора под радостный победительный смех.
Милейший м***к, но заплетает жуткую х***ю.
Его бедро из нашей ямы? Прямо в мое бедро.
Его ж*** упирается мне в плечо, вот сюда.
Мы не возражаем. Он наш друг.
Он один из них, но все же наш друг.
Всегда вежливый.
Знает свое место.
Я чувствовал, что, приближая себя к тем более высоким меридианам, я выставлю напоказ мои наиболее яркие стороны, и достаточно скоро (спешили мои надежды), Исты, сердечно обсуждающие мои виды на будущее в некой комнате постоянного сияния, решат ко всему прочему
Смягчена.
Он всегда в этом месте забывает слово «смягчена».
Смягчена, да.
Смягчит мои прежние несчастья.
Вот оно.
Чем безумнее он становится, тем лучше говорит.
Но увы.
Как выяснилось.
Мои прежние несчастья не были смягчены.
Отнюдь не были.
Как-то раз нас вывезли из Вашингтона за город на фейерверк. Заболевая, я споткнулся на тропинке и не смог встать, и под ярко светившим солнцем, как я корчился на…
Ах.
Как «корчился на тропе, но никто не подошел».
Как я корчился на тропе, но никто не подошел. Пока наконец младший ребенок Иста, Реджинальд, проходя мимо, не спросил: Элсон, ты не заболел? И я ответил, что заболел, сильно. И он сказал, что немедленно пришлет кого-нибудь ко мне.
Но никто так и не пришел. Мистер Ист не пришел, миссис Ист не пришла, ни один из других детей Иста не пришел, даже мистер Частерли, наш жестокий самодовольный надсмотрщик, не пришел.
Я думаю, Реджинальд мог бы прийти, но в том возбуждении, в каком все находились из-за фейерверка, забыл.
Забыл обо мне.
О том, который знал его с рождения.
И лежа там…
Черт побери.
Лежа там, ты понял «с силой откровения».
Лежа там, я понял с силой откровения, что я (Элсон Фарвелл, лучший мальчик, любимый сын моей матери) был так жестоко обманут (цветные ракеты теперь взрывались над головой приобретали форму Старой Славы[31], или гуляющего цыпленка, или зелено-золотой кометы, словно празднуя ту Шутку, что сыграли надо мной, и каждый новый взрыв вызывал новые возгласы удовлетворения жирных избалованных детей Иста), и я сожалел о каждом мгновении примирения, и улыбок, и оживленного ожидания, и желал всем сердцем (там, в проникающем сквозь листву свете луны, который в мои последние мгновения весь превратился в тьму), чтобы здоровье вернулось ко мне, хотя бы только на час, чтобы я мог исправить мою большую ошибку, избавиться от всякого подобострастия, и заискивания, и сюсюканья, и мыслей о карьерном росте, и вернулся бы к этим всегда счастливым Истам и измолотил, исполосовал, изорвал и уничтожил их, разнес в пух и прах тот шатер, и сжег тот дом, и таким образом утвердил бы за собой…
Ох.
«Малую толику человеческого, потому что только животное…»
Малую толику человеческого, да, потому что только животное смогло бы вынести то, что без малейших возражений вынес я; никакое животное не согласилось бы перенять манеры своих хозяев и таким образом получить надежду на вознаграждение.
Но было слишком поздно.
Теперь слишком поздно.
И всегда будет слишком поздно.
Когда мое отсутствие на следующий день было замечено, они отправили назад мистера Частерли, и он, найдя меня, не счел нужным принести меня домой, он договорился с одним немцем, который бросил меня на телегу с несколькими другими…
Этот трекл**** фриц украл полкраюхи хлеба у моей жены.
Хороший был хлеб.
Тогда-то мы и познакомились с Элсоном.
На той телеге.
И с тех пор дружим.
Я никогда не уйду отсюда, пока не отомщу.