Джордж Сондерс – Линкольн в бардо (страница 17)

Потом показал многозначительным взглядом, что хочет перекинуться несколькими словами только с нами.

XXXVI

Мы втроем пролетели через крышу в белый каменный дом.

Здесь температура была на несколько градусов ниже, и пахло прелыми листьями и плесенью.

И немножко этим джентльменом.

Мы здесь благодаря благодати, сказал преподобный. Наша способность продолжать так и дальше совсем не гарантирована. Поэтому мы должны беречь силы, ограничивая нашу деятельность только тем, что непосредственно служит главной цели. Мы бы не хотели через нашу избыточную активность выглядеть неблагодарными за таинственное благословение нашей неизбывной способности оставаться здесь и дальше. Да, мы здесь, но неизвестно, надолго ли или по какому специальному постановлению. Не в наших…

Я обратил внимание, что некоторые из многочисленных глаз мистера Бевинса закатывались.

Мистер Воллман, дожидавшийся, когда преподобный спрыгнет с высот своего высокомерия, развлекался тем, что все время клал камень на свой громадный член и смотрел, как тот опускается.

Мы должны позаботиться о себе, сказал преподобный. Делая это, мы защитим и мальчика. Мы не должны открывать уши домыслам, которые будут только будоражить наши надежды. Как нам известно, лишь полная безнадежность приведет его к тому, что он должен сделать. Поэтому ни слова. Договорились?

Мы пробормотали, что согласны.

Ввиду отсутствия необходимой резвости в его (древних) ногах (он пришел сюда уже очень немолодым), преподобный начал вскарабкиваться по одной из стен и вскоре (хотя и не так скоро) исчез за потолком.

После чего я и мистер Бевинс остались внизу вдвоем.

По правде говоря, нам все наскучило, очень наскучило, мы скучали непрерывно.

Каждая ночь была убийственно похожа на предыдущую.

Мы успели посидеть на всех ветках всех деревьев. Многократно перечитали все надписи на камнях. Обошли (пробежали, проползли, пролежали) все дорожки, пересекли вброд все ручьи, приобрели глубокие знания о составе и вкусе четырех разных типов почвы, имеющихся здесь; мы сделали подробнейшие описи всех причесок, костюмов, шпилек для волос, кармашков для часов, подвязок для носков и ремней наших соотечественников; я тысячу раз выслушал историю мистера Воллмана и, боюсь, рассказал ему мою столько же.

Короче говоря, здесь было скучно, и мы радовались любым переменам.

Все новое ценилось, как сокровище, мы жаждали любого приключения, любой шалости.

Мы решили, что не будет особого вреда, если мы совершим маленькое путешествие.

Туда, где сидел джентльмен.

Нам даже не потребовалось говорить преподобному, что мы уходим.

Мы просто ушли… и все.

Всегда испытывали облечение, освобождаясь хоть ненадолго от старого зануды.

XXXVII

Выскочив наружу через переднюю стену, мы с мистером Бевинсом отправились в путь.

Игнорируя брюзгливые возражения преподобного с крыши.

Мы пошли коротким путем через поросшую клевером поляну, занятую семью захворавшими от наводнения членами семьи Палмер, и вскоре добрались до узкой серенькой сланцевой тропинки, которая проходит внизу между Коутсами с одной стороны и Уэмбергом с другой.

Поплелись мимо Федерли, Благословенны умирающие при Свете дня.

Памятник, похожий на шахматную фигуру с вазой наверху, кончающейся чем-то, похожим на сосок.

И двинулись дальше мимо М. Бойдена/Г. Бойдена/Грея/Хеббарда.

В ту небольшую впадину, которая весной покрывается наперстянкой и астрами.

Но теперь напоминала погруженный в сон серый клубок.

Откуда на нас, проходящих мимо, смотрели две сонные зимние птицы.

Птицы не доверяют нашему брату.

Двигаясь трусцой вниз по дальнему склону Норт-Хилла, мы приветствовали Меркеля (его лягнул бык, но он по-прежнему рвался танцевать), Постербелла (увядшего денди, который отчаянно желал, чтобы у него заново отросли волосы, зубы перестали выпадать из десен, а мышцы рук больше не напоминали отвисшие бретельки, и чтобы ему принесли его обеденный костюм, а с ним пузырек духов и букетик цветов — он хотел снова приударять за дамами); мистера и миссис Уэст (пожар без какой-либо явной причины, поскольку они всегда были крайне осторожны с огнем); мистера Дилла (с удовлетворенным видом мямлящего что-то об отличных отметках внука в университете, о том, что он нетерпеливо ожидает его выпуска весной).

И прошествовали мимо Тревора Уильямса, бывшего охотника, который сидел перед огромной горой животных, убитых им в свое время: сотни оленей, тридцать два черных медведя, три медвежонка, без счета енотов, рысей, норок, бурундуков, диких индеек, сурков и пум; десятки мышей и крыс, огромный клубок змей, сотни коров и телят, один пони (ушибленный экипажем), около двадцати тысяч насекомых, каждое из которых нужно было недолго удерживать с любовным вниманием на период от нескольких часов до нескольких месяцев, в зависимости от качества любовного внимания, которое он мог уделить, и состояния страха, в котором пребывало животное в момент ухода в мир иной. После такого удерживания (то есть, если производное времени и любовного внимания оказывалось достаточным), конкретное существо надувалось, а потом скакало, или улетало, или уносилось, уменьшая гору мистера Уильяма на единицу.

Это гора была совершенно экстраординарна, по высоте достигала шпиля часовни.

Он был выдающимся охотником, и ему еще предстоят долгие годы тяжелой работы.

Он окликнул нас (его руки были заняты теленком), попросил составить ему компанию, сказал, что ему нравится его труд, только ему одиноко и не разрешается даже встать и побродить вокруг.

Я объяснил ему, что у нас важные дела и мы не должны задерживаться.

Мистер Уильямс (хороший человек, никогда не грустит, всегда веселый после его обращения в доброту) подтвердил, что понимает, помахав одним копытом теленка.

XXXVIII

Вскоре мы подошли к массивному хворь-дому Колье из итальянского мрамора, в окружении трех концентрических розовых садов, по обеим сторонам дома стояли изысканные фонтаны (сейчас — зимой — не работающие).

Когда у человека четыре дома и пятнадцать садовников на полной ставке, доводящих до совершенства семь твоих садов и восемь искуственных ручьев, он просто вынужден проводить много времени, носясь между домами и от сада к саду, а потому, вероятно, ничуть не удивительно, если как-то днем этот человек, спеша на кухню проверить, как у кухарки обстоят дела с обедом для совета директоров его любимой благотворительной богадельни, вдруг почувствует необходимость немного передохнуть, быстро опустится на одно колено, потом на второе, потом упадет вперед лицом, а потом, будучи не в силах подняться, переместится сюда для более продолжительного отдыха, но тут же обнаружит, что отдых тут вовсе никакой, поскольку, пока ты делаешь вид, что отдыхаешь, тебя постоянно гложут мысли о твоих экипажах, садах, мебели, домах и так далее, что (как ты надеешься) терпеливо ожидает твоего возвращения, не попав (Господь не допустит) в руки кого-нибудь (бесшабашного, беззаботного, не заслуживающего) Другого.

Мистер Колье (рубашка, измазанная глиной на груди после падения, нос сплюснут, почти не выделяется на лице) был вынужден постоянно парить горизонтально, как иголка компаса в человеческом обличье, макушка его головы смотрит в направлении той его собственности, о которой он в данный момент печется более всего.

Его макушка теперь смотрела на запад. С нашим прибытием его беспокойство уменьшилось, он невольно с удовлетворением выдохнул, принял вертикальное положение и повернулся к нам лицом.

Мистер Колье, сказал мистер Воллман.

Мистер Воллман, сказал мистер Колье.

Потом новые беспокойные мысли о принадлежащей ему собственности посетили его, его бешено бросило вперед животом вниз, и он, испуганно крякнув, повернулся в сторону севера.

XXXIX

Теперь мы должны пройти напрямик через эту заболоченную маленькую часть, населенную теми, кто находится на самом дне общества.

Они искали здесь ощущения сырости и одиночества.

Здесь стояли мистер Рэндалл и мистер Твуд, занятые нескончаемым разговором.

Нам не известно, каким несчастьем оба обязаны тому, что теперь обречены на нечленораздельную речь.

Лица стали похожи на прозрачные кляксы неопределенной формы.

Торсы серые и бесформенные, если не считать крохотных, напоминающие морские мины зачатки рук и ног.

Неотличимые один от другого, разве что движения мистера Твуда казались не совсем утратившими жизненную силу. Время от времени, словно предпринимая попытку убедить собеседника, он вздымает вверх один из своих рукоподобных отростков, как бы указывая на некую полку, нечто, к чему он хочет привлечь внимание мистера Рэндалла.

Мы считали, что мистер Твуд работал в розничной торговле.

Вытащите большую вывеску Тут же уберите ее назад Вытащите снова Не выроните из рук Значительно уменьшенный женский

В ответ серый безликий клин, который прежде был мистером Рэндаллом, иногда изображал короткий танец.

Уступите место Вот человек который действительно может Засветите свечи А исполнитель за роялем предложит вам свой Это был я.

Иногда ближе к восходу солнца, когда все другие обитатели болота уставали, ощущали опустошенность, погружались в себя и немели близ черного дуба, расщепленного молнией, мистер Рэндалл случалось снова и снова отвешивал поклоны, словно перед воображаемой публикой.