Джордж Мартин – Юная Венера (страница 85)

Я не мог видеть удивления на его лице, но я заметил это по его голосу.

– Да. Есть и другие, кто хочет свободы. Я говорил с ними. Присоединишься ли ты к нам?

С тех пор как я заметил, что он перешептывается с другими, я знал это. Знал и то, что я ему отвечу.

– Вы много читали об истории работорговли? – спросил я. – Наверное, нет, это мало кого интересует. Но позвольте рассказать вам кое-что: все восстания, кроме того, на Гаити, были подавлены. А мы не на острове, который можно защищать. Даже Южная Америка, где восстаний было множество, оставалась под колониальным господством на долгие века.

– Но там не было американских морпехов, – прошипел Хестон.

– Вы думаете, у них не было боевого опыта? – спокойно спросил я. Он не знал их имен и положения, потому что все они были уничтожены. Но многие рабы раньше были захвачены в плен в бою. В моей собственной семье, согласно легенде, было два вождя племен. Один из них покончил жизнь самоубийством, после того как три года был вынужден работать на сахарных плантациях.

– Им нужен был правильный лидер, – ответил Хестон.

Я протянул ему руку.

– Желаю вам удачи.

Хестон хмыкнул. Без сомнения, он презирал меня и считал трусом. Не пожав руки, он отполз от меня, заметив, что приближается Мэйт.

Не был ли я трусом? Я плохо спал в ту ночь, глотая горечь тяжелых сомнений.

В сером свете зари я проснулся от криков Хестона. Я вспомнил визг кота, которого поймала охотничья собака одного из моих соседей, когда я был ребенком, и это было что-то похожее. Тонкий, непрекращающийся вопль вырвал меня из сна о голубом небе с облаками. Хестон был во дворе, его руки и ноги привязали к бревнам, установленным в углублениях на одной из каменных плит. Венерианцы не пользовались кнутами. Они положили пушистых розово-белых пиявок ему на грудь и спину. Когда я приблизился, то услышал громкий чавкающий хруст, и Хестон снова закричал. Когда пиявки насытились, надзиратель снял их, и на коже нашего командира осталось глубокое отверстие с рваными краями, из которого сочилась кровь и черный гной. Оно пахло лакрицей и гнилью.

Венерианцы прошли мимо, бросая на меня косые взгляды. Я остановился перед Хестоном. Он посмотрел на меня замутненным от боли взглядом.

– Чарльз…

– Кто вас предал? – спросил я с состраданием.

Хестон закашлялся.

– Сначала я думал, что ты. Но это венерианец. Телькет. С южных болот. Он встал здесь и объявил всем, что я задумал. Зачем? Зачем ему это понадобилось?

– По той же причине, по какой это происходило всегда. Даже если бы ваше восстание удалось, большинство из наших сожителей-рабов умерло бы. Рабовладельческое общество жестко реагирует на восстания, и рабы знают это. А за предательство им гарантировано небольшое послабление. Большинство людей предпочитают синицу в руках.

Хестон заплакал.

– Они хотят продолжить эту пытку. Хотят убить меня.

– Может быть, нет, – ответил я, теребя браслет. – Живой, но искалеченный раб сам по себе убедительный пример для остальных.

– О боже, – слабо всхлипнул он.

Я подумал секунду, затем продолжил:

– Вы должны были предвидеть это, учитывая то, что я вас предупреждал. Некоторые из моих предков были рабами. Мой прадед боролся. Как вы. Был бит кнутом. Закован в кандалы. Клеймен. Но в один прекрасный день, после долгой, упорной борьбы он перерезал себе горло, потому что не мог жить под кнутом. Не то чтобы я знал, что все так и произойдет с вами, но я всегда вспоминал это с того момента, как нас поймали.

Хестон посмотрел на меня потерянным взглядом. Я сломал браслет и вытащил капсулу с цианистым калием.

– Вы не успели взять свою, – сказал ему я, – может быть, они не убьют вас. Просто будут продолжать мучить. Не знаю. Но я хочу дать вам это. На всякий случай.

Я положил капсулу ему на язык, как священник, дающий причатие.

– Спасибо, – прохрипел он.

Один из надзирателей ударил меня, крича, чтобы я пошевеливался. Я ушел, а они продолжили пытать его своими страшными пиявками. На этот раз насекомые ели его лодыжки, и Хенсон провис на бревнах.

К закату он был мертв. На губах его была пена от цианида.

5

– Я беременна, – сказала мне Мэйт, когда нас построили во дворе.

Мой взгляд расстроил ее. Она сжала мне руку.

– Не будь таким печальным, Чарльз с Земли.

– Я не знал, – произнес я.

– Чего не знал?

– Что у нас могут быть дети.

Она была венерианка. Мы все были гуманоидами, как отметил это Эрик еще в первый день, когда нас поймали. Он говорил об общем развитии, панспермии. И о других, еще более необычных причинах, почему тут возникли человеческие существа. А потом я осознал весь ужас произошедшего.

– Какая жизнь ждет моего ребенка? – спросил я. Я вспомнил себя в четыре года, свободного, играющего на траве, не обращающего внимания на зов мамы из окна. Я представил себе своего сына, разгружающего корабли. Избитого кнутом, сломленного.

– Здесь много тех, кто прожил в рабстве всю жизнь и состарился здесь, – сказала Мэйт. – Мы привыкнем. Все привыкают. – В ее голосе звучали печаль и безысходность.

Несколько дней я ходил как потерянный. Мой мир сузился до каменной улицы и платформы, на которой разгружались дирижабли. Я мог с закрытыми глазами дойти туда из нашего барака, когда, невыспавшийся, ранним утром волочил ноги на работу, а потом тащился в то место, которое уже называл своим домом.

Мои мечты (когда у меня было достаточно сил, чтобы мечтать) от воспоминаний о голубом небе перешли к желанию снова летать. Это желание перешло в подсознательное решение, и мне казалось, что мне обрубили последние надежды, когда я представил, что мой ребенок появится тут на свет.

Но в один прекрасный день, наблюдая, как серебристый дирижабль спускается на посадку, как затягивается швартовочный канат, я понял, как мне вырваться отсюда. Я не побегу. Я улечу.

Я столько раз проходил эти дирижабли вдоль и поперек. Я мог нарисовать схему дирижабля с закрытыми глазами, и, хотя я не умел читать по-венериански, я интуитивно чувствовал, как управлять им. В конце концов, я был военным летчиком.

Конструкции венерианских дирижаблей были совершеннее, чем у старых нацистских, которые мы видели в кинохронике. Внутрь резервуаров закачивался сжатый гелий, что позволяло опускаться и разгружаться, не стравливая газ из баллонов в воздух. Швартовочный узел был пустой формальностью, скорее данью прошлому, когда дирижабли всегда были легче воздуха, как на Земле.

Чтобы накачать гелий обратно в баллоны дирижабля, требовалось всего несколько минут. Однако это был самый опасный момент в моем плане.

Но я не могу улететь один.

Самой сложной частью подготовки стало убедить надзирателей, что втроем с Шеппардом и Эриком мы будем работать гораздо лучше. Для этого приходилось терпеть ночные побои от своих собратьев по несчастью, которые, несомненно, страдали от моих изнурительных темпов.

При этом мне надо было работать очень усердно. Когда надзиратели отметили мое рвение, я подвел их к идее покупки моих товарищей. Все это время я спал урывками в углу нашего барака, со сжатой в руке заточкой, которую я сам смастерил из какой-то железки. Так я мог защитить Мэйт, своего неродившегося ребенка и себя.

Господин одобрил покупку. Когда надзиратель втолкнул в наш барак Эрика, я едва узнал его. Тощий, с нечесаными волосами, он рухнул на подстилку и заснул.

– Это был ад, – рассказывал мне Шеппард, когда ночью я не спал, опасаясь нападения сокамерников. – На той работе умирали. Мы строили дамбы для настоящих судов. По колено в воде мы таскали камни, пока не падали от усталости. Очень медленно. Я твердил им, что я инженер. Что мы можем построить машины гораздо более эффективные, но они каждый раз избивали меня. Я быстро заткнулся.

– Здесь легче, – сказал я. Шеппард заплакал, благодаря меня за то, что я помог им перебраться сюда. Они не удивились, узнав про Мэйт и про то, что она беременна. Эрик только пожал плечами.

Как быстро менялись наши приоритеты! Раньше мы мечтали стать национальными героями, а сейчас плакали от счастья, перебравшись на менее тяжелую, но все же рабскую работу.

Я рассказал им про командира Джеймса. Шеппард кивнул.

– Они забрали наши браслеты и продали детям как безделушки. Иногда я мечтаю, чтобы кто-нибудь из них разгрыз капсулу, но потом я ненавижу себя за такие мысли.

– Я понимаю, – ответил я, – а теперь давайте спать.

Я охранял их сон, как дикая кошка охраняет своих котят, пока Шеппард не проснулся и не сменил меня. В последующие ночи мы установили дежурства, и всем нам хватало сна, чтобы выжить.

Я дождался, пока Эрик окрепнет, после чего шепотом рассказал им про свой план. Сначала они побледнели, вспомнив судьбу нашего командира.

– Это будет не бунт, а побег. Было много людей, которым это удавалось, и они смогли обрести свободу. – Я вспомнил легендарных беглецов, прятавшихся в горах Ямайки, о которых рассказывал мне отец.

– Когда мы можем это сделать? – спросил Шеппард.

– Когда разгрузка закончена и все возвращаются назад. Мы перережем канат и прыгнем на борт. У нас будет только один шанс. И надо убедиться, что на борту не осталось вооруженных венерианцев. Я не знаю заранее, когда этот момент наступит, но, как только я дам сигнал, нужно будет действовать без промедления.

Наши хозяева разрешали нам держать собственные вещи, хотя надзиратели время от времени устраивали обыски. Я держал про запас несколько кусков вяленого мяса и местный черствый злеб. Было еще несколько фляг для воды.