Джордж Мартин – Встреча на Прайле (страница 79)

– А между двумя расами есть системные различия? – заинтересовался Мизир. – Мне приходило в голову, что у кобальтовых «лепестки» должны быть шире и чаще расположены, чем у лазурных.

– Так и есть! На носовых отверстиях.

Мизир кивнул. Он был доволен собой.

– Я догадываюсь, что это излучатели тепла, хотя до анатомических исследований уверенно сказать не могу. Если кобальтовые – тропическая раса, то для них важнее быстро отдавать излишки тепла. Ни у одного высокогорного вида в этой долине не оказалось выраженных лепестков – и ничего похожего. На такой высоте не приходится заботиться об излишках тепла.

– Еще одно доказательство, – заметил Башир, – что население города пришло из другой части мира.

Разум вылавливал нити смысла из клубка звуков, составлявших устную речь батинитов. Задача усложнялась существованием двух языков, каковые Разум объявил родственными в пятой степени и примесями десятков диалектов и арготизмов.

– Портовые жители, – указывал Клаус, – наверняка говорят на собственном языке. И воры, шепот которых мы иногда подслушиваем ночью.

– Какой там шепот, – возразила Иман. – Гудение, щелчки и причмокивания.

– Эти впадинки у них на головах, – размышлял Мизир, – барабанные перепонки. Удивительное устройство. Они так же мало приспособлены для речи, как губы и язык человека. Но их использовали, и они делают свое дело.

– Если они способны говорить двумя сторонами рта одновременно, – заметил Клаус, – то могли бы иной раз говорить одной стороной одно, другой – другое.

– Вот как полезно иметь запасные отверстия, способные издавать звуки!

Клаус пробормотал что‑то еще и засмеялся собственной шутке, не понятной остальным, потому что сказано было по‑немецки. Вообще‑то она относилась к запасным отверстиям для издавания звуков.

Они ввели в Разум ропот толпы в ночь первого восхождения Аль‑Азрака, и Разум выдал в ответ такую же невнятицу с отдельными выкриками: «Голубая планета/ встает/ поднимается/ и/возможно/ выражение страха и отчаяния». Это был еще не перевод, но намек на понимание.

Возможно, существовал и третий язык, беззвучный, потому что иногда они наблюдали собравшихся вместе батинитов, молчащих и тем не менее явно общающихся.

– Эти усики‑антенны, – сказал Мизир, – улавливают запахи. На близком расстоянии они переговариваются запахами.

– Неэффективный способ, – фыркнул Клаус.

– Малая эффективность – признак естественного отбора, – доказывал свое Мизир, – да и сообщения могут быть очень простыми: «Беги! Сюда!»

– Нет, не запахи, – возразила Иман, – во всяком случае, не только запахи. Заметь, как они касаются друг друга, как поглаживают лепестки. Они общаются посредством прикосновений. – Она вызывающе вздернула подбородок, и никто не осмелился возразить, потому что она и сама часто обходилась прикосновениями вместо слов. – Ведь что такое рукопожатие, хлопок по плечу, – настаивала она, – или поцелуй?

Все сошлись на том, что поглаживание друг другу лепестков заменяет поцелуй. Иногда вместо поглаживания было короткое отрывистое касание.

– Вроде как чмокнуть в щечку, – сказал Янс.

Иногда это делалось явно напоказ. Иногда украдкой, со множеством предосторожностей. Что бы ни означало это движение, горожане часто прибегали к нему.

– Ласковый народ, – сказал Башир.

Иман промолчала и взъерошила пареньку волосы.

Башир дистанционно пилотировал зонд, сопровождающий солдата, выбравшегося ночью в парк. На его лазурном теле была бледно‑желтая мешковатая униформа местной армии, и Разум не сумел выделить никаких знаков отличия. Батинит ехал на шестиногой лошадке мимо заброшенных полей по гравийной дорожке, выводившей к ухоженному когда‑то парку на холме. Оружия при нем не было.

Добравшись до ровной площадки, где горожане занимались спортивными играми, уступившими теперь место более воинственным упражнениям, солдат спешился и заговорил глухой барабанной дробью, напоминающей звук далекой дарбуки.[10]

Ему ответил другой барабанщик, и из рощицы местных кедров и тополей вышел высокий стройный батинит с кожей цвета кобальта. Двое сошлись и постояли немного, переговариваясь щупальцами верхних рук. Затем второй заговорил двумя голосами. Первый голос произносил: «Показывать/демонстрировать/проявлять – мне/этот/ – ты/представлять одно средство – настоящее время». Второй в то же время говорил: «Страх/ужас/ бежать‑или‑сражаться/ – я это средство – теперь и в дальнейшем». По крайней мере, так воспринимал их Разум.

– Какие же нужны уши, – восхитился Башир, – чтобы разбираться в этом дуэте.

Солдат отвечал таким же двухголосием. «Проявлять/показывать – это/то средство – еще нет» и «это (мн.) – отчаянное решение/убежище (?) – теперь и в дальнейшем».

Кобальтовый принес корзину и, открыв ее, стал доставать тарелки с зерновой кашицей и бобами – излюбленным батинитами угощением для пикников. Земляне прозвали его «батинитским силосом». «Ешь/принимай – этот предмет/вещь – ты/это средство – прошедшее время».

Солдат тоже захватил угощение: густую желто‑зеленую жидкость в грушевидных бутылочках, крышки с которых он сорвал маленьким инструментом. Оба сняли с себя верхнюю одежду – сложная процедура, когда четыре руки приходится извлекать из четырех рукавов, – открыв таким образом ротовые отверстия на туловище.

– Интересно, съедобно ли это для людей? – заговорила Иман. Она стояла за спиной Башира, глядя через его плечо. – Новый экзотический вкус… – спрос на такие вещи неизменно возрастал. Возрождение, новые открытия. Искусство, литература, песни, наука… Все старое обновлялось, и новое заглатывалось не жуя.

– Я экстрагировал сок масляной травы, – сказал Мизир, пивший с Ладаван и Клаусом кофе за высоким столом, – но еще не разобрался, что получилось: напиток или горючее. Янс не позволил мне залить его в бак своей машины и пить тоже отказался.

Все рассмеялись, а Клаус кивнул на крошечную чашечку в руках Мизира, содержимое которой тот изготовил по турецкому рецепту:

– Выпил бы сам, какая тебе разница?

– Кофе, – величественно ответствовал Мизир, – не просто вода, в которой искупалась пара кофейных зерен. – Захватив чашку, он отошел от стола и присоединился к Баширу с Иман. – Хасан? – спросил он, оттопырив губы для глотка.

Иман покачала головой:

– Он всегда осторожничает с новыми мирами.

Мизир переключил внимание на экран, где солдат погладил щупальцем лепестки на голове кобальтового и вдруг запустил это щупальце в собственный рот.

– Это еще что? – Он поставил чашку на блюдце и склонился к экрану.

– Новый вид поведения, – обрадовалась Иман и вытащила из‑за пояса блокнот. – Башир, дай мне номер файла загрузки этого зонда. Я хочу потом еще просмотреть. – Она ввела номер, названный юношей, и стала выписывать стилосом завитушки на чувствительном экранчике. – В ротовое отверстие… – Она недоуменно замолчала.

– Что же это значит?

Ответить Баширу не сумел никто.

Обычно батиниты питались, зажав ложку или острую палочку в верхней руке, чаще всего в левой. Иногда, очень редко, брали пищу прямо средней рукой – обычно правой. («Взаимодополняющая право‑леворукость», – назвал это явление Мизир.) Однако двое батинитов под двулунным ночным небом оставили ложки своим неуклюжим нижним рукам, в то время как тонкие чувствительные щупальца их верхних рук переплетались, подобно змеям.

Затем кобальтовый ввел щупальце прямо в ротовое отверстие лазурного. Солдат неподвижно застыл и медленно отставил в сторону миску с «батинитским силосом». Его щупальца поглаживали второму обонятельные рецепторы и отрывисто касались впадинок на голове. Мизир, как зачарованный, впился взглядом в экран, тщательно отмечая порядок прикосновений. Иман тоже делала записи, но с другой целью.

Большой нижней рукой солдат обхватил второго за туловище и нежно потянул в сторону, так что два тела полностью разошлись.

– Смотрите, что это? – вскрикнул Башир. – У солдата во рту?

– Может, «язык»? – предположил Мизир. – Посмотрите, какой блестящий. Наверняка, слизистое покрытие. Пищеварительный орган?

Иман задумчиво взглянула на него:

– Ты думаешь?

Она снова повернулась к экрану и уже не отрывалась от него. Даже наклонилась, опершись руками на плечи Башира.

Когда рты батинитов соприкоснулись, тот заговорил:

– Да они целуются!

– До сих пор мы не наблюдали таких поцелуев, – усомнился Мизир. – Только короткие поглаживания лепестков.

– Думается, это посерьезнее, чем поглаживания, – сказала Иман.

– Какой долгий поцелуй, – сказал Башир.

– У человека рот и язык – самые чувствительные органы, – напомнила она ему, – за одним исключением.

Чуть раньше к ним подошел Хасан, заинтересовавшийся толпящимися перед экраном зеваками. Теперь он вдруг твердо приказал:

– Отключите этот экран.

Баширу понадобилась секунда, чтобы понять:

– Так они не целуются! Они… то есть… – Он погасил экран и повернулся к Иман: – Ты знала!

Но она уже смотрела в глаза Хасану.

– Ты прав, – сказала она, – они имеют право на уединение.

Клаус с Ладаван присоединились к остальным.

– Что стряслось? – спросил техник.

Иман ответила ему, не сводя взгляда с Хасана: