Джордж Мартин – Встреча на Прайле (страница 120)
Весь день меня преследовала мысль о таинственном серебристом облаке. Я был очарован этой загадкой, так как ничего подобного мне еще не приходилось видеть.
Где‑то под вечер на обрывистом берегу клокотавшей талыми водами реки мы обнаружили развалины. Мало что сохранилось от двух некогда, наверное, высоких башен, но помещения первого этажа одной из них еще кое‑как держались. Когда‑то все это было погребено под снегом, но теперь явилось на свет божий. Что это такое – «свет божий»? Это слово только что само пришло мне на ум. Я не знаю, что оно означает.
Я еле уговорил спутников подойти к развалинам. Еще одна загадка этого мира.
Мы побродили немного по огромным пустым залам с грудами векового мусора на полу, но ничего интересного не нашли. Стал накрапывать дождь и мы решили спрятаться, а заодно и переночевать в одной из комнат, где еще сохранился потолок.
Правда, местами в нем сияли огромные дыры, но это даже к лучшему, поскольку мы отнюдь не собирались задохнуться от дыма костра. Практически все, что мы могли собрать в качестве топлива, было мокрым.
Постелив на полу кожаную палатку, мы молча уселись возле дымного костра, погруженные каждый в свои мысли. Внезапно – свет еще вовсю лился из большого пролома в потолке – я увидел на противоположной стене какие‑то блеклые пятна. Подойдя, я провел ладонью по стене, с удивлением обнаруживая под вековым слоем кое‑где заизвестовавшейся пыли какое‑то мозаичное панно. От неожиданности я растерялся, но уже через мгновение, подхватив с пола кучу листьев, насыпавшихся через дыру в потолке, ожесточенно тер стену, пытаясь рассмотреть, что же там изображено. Посыпавшиеся куски мозаики заставили меня продолжать работу более осторожно.
Через несколько десятков минут, закончив и вытерев стену мокрыми листьями, собранными снаружи, я смог различить кое‑какие фрагменты некогда, наверное, довольно красочных картин.
На одной из них был изображен человек, похожий на меня, стоящий в обнимку с крылатым существом. Нет, это был не вампир из пещеры, а такой же человек, как и я.
На другой мозаике эти же люди смотрели в окно, сидя за громоздким, странным столом, на котором светились разнообразные лампочки. Я сразу подумал, что это лампочки – что означает это слово? – хотя на мозаике это были просто кусочки разноцветного стекла. Из окна открывался вид на черную поверхность, по которой кое‑где были разбросаны белые точки. И наконец, на третьей, хуже всего сохранившейся, можно было различить на том же черном фоне серебристый круг и на некотором удалении от него два маленьких кружка. Ничего больше разобрать мне не удалось. Стало темно.
Мои спутники улеглись спать, словно ничего не произошло, я же никак не мог уснуть, мой разум, потревоженный увиденным, отказывался уходить на покой.
Я вышел наружу и стал смотреть на небо. Серебристое облако продолжало заливать каким‑то нереальным светом пытавшуюся уснуть землю. Внезапно мне пришло в голову, что над ночной стороной планеты рассеяно облако металлической пыли, представлявшееся мне сейчас серебристым облаком. Это ложное солнце было отражением настоящего, лучи которого падали на частички пыли, а потом на землю, заставляя таять снега.
ДЕНЬ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ
Весь день мы с трудом продвигались вперед. Я совсем выбился из сил. Больше ничего интересного не произошло.
Вечером я показал Кривой Ноге и Белому Яблоку серебристое облако и постарался объяснить, что это такое. Они были напуганы и изумлены, но не думаю, что хоть что‑то из этого поняли.
ДЕНЬ ДВАДЦАТЫЙ
Я остался один. Я попытался было утром идти с ними, но уже через несколько часов понял, что не в силах выдерживать такой темп. Я сказал им, чтобы дальше они шли без меня. Белое Яблоко хотел понести меня, но я оказался слишком тяжелым для него. Вместе с Кривой Ногой они сделали из двух жердей и паруса что‑то вроде носилок, но через несколько десятков метров оказалось, что покалеченная нога Кривой Ноги не выдерживает длительных нагрузок.
Тогда они решили остаться со мной, пока я не выздоровею.
Единственное, что мне оставалось, имитировать страх перед ними, ведь виггики убивают своих больных. Конечно, они могли это сделать безо всяких проблем. У меня совершенно не было сил обороняться, и они хорошо знали это.
Я прикинулся, что очень боюсь этого, и им ничего не оставалось делать, как покинуть меня.
Я чувствую себя очень одиноким, но что делать! Не хочу, чтобы из‑за меня они потеряли возможность догнать Большие Сани.
Я ведь не так глуп, чтобы поверить, что когда‑нибудь выздоровею. Может быть, если им удастся догнать Большие Сани, они расскажут экипажу обо мне. Так, по крайней мере, я надеюсь. Сейчас, когда сам я уже наверняка не доберусь туда, это было бы самое прекрасное, чего можно ожидать.
Я убедился, что могу идти не более пяти минут, а потом вынужден долго отдыхать. Иногда я ложусь навзничь и долго наблюдаю отраженное фальшивое солнце.
Озаренный необычным светом мир выглядит очень странно и наполнен звуками, издаваемыми тающим снегом. Маленькие ночные животные, о существовании которых я даже не подозревал, нерешительно крутятся на раскисшем снегу.
Одно несколько минут назад пробежало возле меня. У него большие глаза и почти человеческое лицо. Оно напомнило мне небольшого медвежонка, хотя, если подумать, я не знаю, как, собственно, выглядят настоящие медвежата.
След от Больших Саней идет прямо на запад. Кажется, он не имеет конца.
Внезапно я увидел какое‑то движение на востоке, там, откуда пришел. Сначала я подумал, что это какие‑то сани, но они ведь не могут двигаться по раскисшей земле!
Что бы это ни было, оно двигалось очень быстро и было очень большое для саней.
Может, тепло оживило Колесника?
Нет, это было больше его. Оно напоминало движущуюся гору, а наверху я заметил человеческие фигуры.
Этого мне достаточно. Я знаю, кто вы.
Эта маленькая планетка имеет форму шара и вы объехали ее вокруг, заставляя меня прекращать свой рассказ маленькому устройству. Теперь я смогу встретиться с вами лицом к лицу. Кто вон тот высокий человек? Мне кажется, или он в самом деле имеет… крылья?
Кресс Ненси
ЦВЕТЫ ТЮРЬМЫ АУЛИТ
Моя сестра неподвижно лежит на кровати напротив меня. Она лежит на спине, со сведенными пальцами и вытянутыми, как ветви дерева элиндель, ногами. Ее нахальный носик, который гораздо симпатичнее моего, указывает в никуда. Кожа светится, как распустившийся цветок. Но это не свидетельство здоровья, наоборот: она мертва.
Я вылезаю из кровати и стою, покачиваясь от утренней слабости. Один земной лекарь говорил, что у меня пониженное кровяное давление; земляне горазды провозглашать всякие бессмыслицы ‑ скажем, объявляют воздух чересчур влажным. Воздух это воздух, а я это я.
То есть убийца.
Я опускаюсь на колени перед стеклянным гробом, в котором покоится сестра. Во рту у меня отвратительный утренний привкус, хотя вечером я не пила ничего, кроме воды. Меня подмывает зевнуть, но удается сжать зубы; в ушах раздается звон, и самый отвратительный привкус, какой я когда‑либо ощущала, каким‑то образом покидает мой рот. По крайней мере, я не обошлась с Ано непочтительно. Она была моей единственной родней и ближайшим другом, пока я не заменила ее иллюзией.
‑ Потерпи, Ано, ‑ говорю я. ‑ Осталось не так уж много. Потом ты обретешь свободу. И я тоже.
Ано, разумеется, помалкивает. Что тут скажешь? Она не хуже меня знает срок своих похорон, когда будет наконец освобождена из плена стекла и химикатов, сковывающих ее мертвое тело, и воссоединится с предками. Некоторые, чьи родственники тоже находились в искупительной неподвижности, утверждают, что тела жалуются и упрекают, особенно во сне, и это превращает дом в ад. Ано такого себе не позволяет. Ее труп совершенно меня не беспокоит. Я сама с успехом превращаю свою жизнь в ад.
Я заканчиваю утренние молитвы, поднимаюсь и ковыляю в туалет.
В полдень ко мне во двор въезжает на земном велосипеде курьер. У велосипеда примечательная наклонная конструкция и любопытные обводы. Видимо, он специально предназначен для нашего рынка. Сам курьер не так симпатичен, как его велосипед: угрюмый парень, наверняка и года не проработавший на государственной службе. Когда я улыбаюсь, он отворачивается. Понятно, что ему здесь не нравится. Что ж, если он не научится выполнять свои курьерские обязанности жизнерадостно, то долго не продержится.
‑ Письмо для Ули Пеку Бенгарин.
‑ Ули Пек Бенгарин ‑ это я.
Он хмуро сует мне письмо и поспешно уезжает. Я не принимаю его дурное расположение на свой счет. Парень, как и мои соседи, не может знать, кто я такая, иначе все пошло бы насмарку. Я должна слыть реальной, пока не заслужу право стать таковой на самом деле.
Письмо имеет деловую форму и снабжено стандартной правительственной печатью. Оно могло бы быть из налогового ведомства, из муниципалитета, из Отдела процессий и ритуалов. Но, конечно, эти ведомства не имеют к письму никакого отношения: они не станут мне писать, пока я снова не обрету реальность. Запечатанное письмо отправлено службой Реальности и Искупления. Мне предлагается работа.
Весьма своевременное предложение ‑ я уже около полутора недель сижу дома, лишившись последнего места: вожусь с цветочными клумбами, начищаю до блеска посуду и пытаюсь воплотить на холсте последнюю синхронию ‑ когда были одновременно видны все шесть лун. Но живописец из меня неважный. Пора на работу.