Джордж Мартин – Танец с драконами (страница 3)

«Это из-за Манса я оказался здесь. Зря я его послушал. Надо было влезть в шкуру моей медведицы и разорвать его на кусочки».

Ещё до Манса Варамир был кем-то вроде лорда. Он жил один в чертоге, выстроенном из мха, земли и срубленных брёвен, который до него принадлежал Хаггону. Сюда приходили его звери. С десяток деревень платили ему дань хлебом, солью и сидром, поставляли плоды из своих садов и овощи с огородов. Мясо он добывал сам. Когда Варамир хотел женщину, то посылал сумеречного кота следовать за ней по пятам – и любая приглянувшаяся Варамиру девушка безропотно ложилась к нему в постель. Некоторые приходили в слезах, да, но всё же приходили. Варамир давал им своё семя, брал прядь их волос себе на память и отсылал обратно. Время от времени какой-нибудь деревенский герой являлся к нему с копьём в руках, чтобы уничтожить чудовище и спасти сестру, любовницу или дочь. Этих он убивал, но женщинам никогда не причинял вреда. Некоторых он даже осчастливил детьми.

«Недоростки. Маленькие и хилые, как Комок, и никто из них не обладал даром».

Страх заставил его, пошатываясь, подняться на ноги. Держась за бок, чтобы унять сочившуюся из раны кровь, Варамир доковылял до двери, откинул рваную шкуру, прикрывавшую проём, и оказался перед сплошной белой стеной. «Снег». Неудивительно, что внутри стало так темно и дымно. Падающий снег похоронил под собой хижину.

Варамир толкнул снежную стену, и та рассыпалась – снег был всё ещё мягким и мокрым. Снаружи, словно смерть белела ночь, рваные бледные облака пресмыкались перед серебристой луной, а с небес холодно взирали тысячи звёзд. Он видел горбатые очертания хижин, погребённых под снежными заносами, и за ними бледную тень закованного в лёд чардрева. К югу и западу от холмов простиралась необозримая белая пустошь. Всё вокруг замерло, кроме летящего снега.

– Репейница, – еле слышно позвал Варамир, пытаясь представить, как далеко та могла уйти.

«Репейница. Женщина. Где ты?»

Вдалеке завыл волк.

Варамира пробила дрожь. Он узнал этот вой, так же как Комок когда-то узнавал голос своей матери.

«Одноглазый».

Самый старший из трёх, самый крупный и свирепый. Охотник – более поджарый, быстрый и молодой, а Хитрюга – коварнее, но оба боялись Одноглазого. Старый волк был бесстрашным, безжалостным и диким.

Умерев в теле орла, Варамир потерял власть над другими своими зверьми. Его сумеречный кот убежал в лес, а белая медведица набросилась с когтями на стоявших поблизости людей, успев разорвать четверых, пока её не закололи копьём. Она убила бы и Варамира, окажись он рядом. Медведица ненавидела его и приходила в ярость каждый раз, когда варг надевал её шкуру или забирался ей на спину.

А вот его волки...

«Мои братья. Моя стая».

Много ночей подряд он спал среди них, его окружали их мохнатые тела, помогая сохранить тепло.

«Когда я умру, они съедят меня и оставят только кости, которые оттают из-под снега с приходом весны». – Эта мысль странным образом утешала. В прошлом волки Варамира частенько приходили к нему за едой – и вполне естественно, что он, в конце концов, накормит их ещё раз. Он вполне может начать свою вторую жизнь, обгладывая тёплую мёртвую плоть со своего собственного трупа.

Из всех зверей проще всего привязать к себе собак. Те живут так близко к людям, что и сами становятся почти что людьми. Вселиться в собаку, надеть её шкуру – всё равно что обуть старый разношенный башмак из мягкой кожи. Башмак по своей форме уже готов принять ногу, и собака готова принять ошейник – даже если ошейник невидим для глаз. С волками труднее. Человек может подружиться с волком, даже сломить его волю, но никому не под силу приручить его полностью.

– Волки и женщины вступают в супружество раз и навсегда, – не раз повторял ему Хаггон. – Ты вселяешься в волка, и это как брак. С этого дня волк – часть тебя, а ты – его часть. Вы оба меняетесь.

С другими зверями лучше не связываться, считал охотник. Коты самодовольны, жестоки и в любой момент готовы на тебя броситься. Лоси и олени – добыча для хищников: если носить их шкуру слишком долго, даже отчаянный храбрец станет трусом. Медведи, вепри, барсуки, хорьки... Хаггон всего этого не одобрял.

– Ты никогда не захочешь носить эти шкуры, мальчик. Тебе не понравится то, во что они тебя превратят.

По его словам, птицы были хуже всего.

– Человеку не следует покидать землю. Проведи слишком много времени в облаках – и не захочешь возвращаться обратно. Я знавал оборотней, что пробовали вселяться в ястребов, сов, воронов. Потом даже в собственной шкуре они становились безразличны ко всему и только пялились в треклятые небеса.

Впрочем, так считали далеко не все оборотни. Как-то, когда Комку было десять, Хаггон сводил его на сборище себе подобных. Больше всего в кругу было варгов – волчьих братьев, но оборотни показались мальчику куда интереснее и захватывающе. Боррок так походил на своего вепря, что ему только клыков не доставало, у Орелла был орёл, у Вереск – её сумеречный кот (стоило Комку его увидеть, как он захотел сумеречного кота и себе), у Гризеллы – козы...

И никто из них не обладал силой Варамира Шестишкурого, даже сам Хаггон, высокий и мрачный, с грубыми, как камень руками. Охотник умер, обливаясь слезами, после того как Варамир отобрал у него Серую Шкуру, прокатился в теле волка и заявил, что забирает зверя себе.

«Не достанется тебе второй жизни, старик».

Тогда он величал себя Варамиром Троешкурым. Серая Шкура стал четвёртым, хотя старый волк был хил, почти беззуб и вскоре умер вслед за Хаггоном.

Варамир мог вселиться в любого зверя, в какого хотел, подчинить его своей воле, сделать его тело своим собственным, будь то собака или волк, медведь или барсук...

«Репейница», – подумал он.

Хаггон назвал бы это мерзостью, страшнейшим грехом на свете, но Хаггон мёртв, съеден и сожжён. Манс бы тоже его проклял, но Манс или убит, или попал в плен.

«Никто не узнает. Я стану Репейницей-копьеносицей, а Варамир Шестишкурый умрёт».

Он подозревал, что вместе со старым телом лишится своего дара, потеряет своих волков и проживет остаток жизни костлявой бородавчатой бабой... но он будет жить.

«Если она вернётся. Если у меня хватит сил с ней справиться».

У Варамира закружилась голова, и он обнаружил, что стоит на четвереньках, сунув руки в сугроб. Он зачерпнул пригоршню снега и сунул в рот, растёр по бороде и растрескавшимся губам, всасывая влагу. Вода оказалась такой холодной, что он еле заставил себя её проглотить, и вновь осознал, что весь горит.

От талого снега ему только больше захотелось есть. Желудок требовал еды, а не воды. Снегопад прекратился, но поднялся ветер, который наполнил воздух снежной крупой, хлеставшей Варамира по лицу, пока тот пробирался через сугроб. Рана в боку то открывалась, то закрывалась вновь. Добравшись до чардрева, он нашёл упавшую ветку – достаточно длинную, чтобы послужить ему костылём. Тяжело опираясь на палку, Варамир поковылял к ближайшей хижине. Может быть, жители, убегая, что-нибудь забыли... куль с яблоками, кусок вяленого мяса – что угодно, что помогло бы ему продержаться до прихода Репейницы.

Варамир почти добрался до хижины, когда костыль надломился под его весом, и ноги подкосились.

Варамир не мог сказать, как долго он пролежал, марая снег кровью.

«Меня засыплет снегом».

Тихая смерть.

«Говорят, замерзающие, перед самым концом чувствуют тепло – тепло и сонливость». Хорошо будет снова ощутить тепло, хотя обидно, что он так никогда и не увидит зелёные земли и жаркие страны за Стеной, о которых пел Манс.

– Таким, как мы, не место в мире за Стеной, – говаривал Хаггон. – Вольный народ хоть и боится оборотней, но уважает, а к югу от Стены поклонщики ловят нас и потрошат, как свиней.

«Ты предостерегал меня, – думал Варамир, – но ты же и показал мне Восточный Дозор». Ему было тогда десять, не больше. Хаггон выменял у ворон дюжину ниток янтаря и полные сани пушнины на шесть бурдюков вина, кирпич соли и медный котелок. В Восточном Дозоре торговать было лучше, чем в Чёрном замке – сюда приходили корабли, груженые товарами из сказочных земель за морем. Среди ворон Хаггон был известен как охотник и друг Ночного Дозора, и они охотно слушали вести, которые тот приносил из-за Стены. Некоторые знали, что он оборотень, но открыто об этом не говорили. Там, в Восточном Дозоре-у-моря, мальчик, которым он когда-то был, начал грезить о тёплом юге.

Варамир чувствовал, как у него на лбу тают снежинки.

«Это не так страшно, как сгореть заживо. Дайте мне уснуть и больше не проснуться, дайте мне начать мою вторую жизнь».

Его волки были уже недалеко – он их чувствовал. Он отбросит это бренное тело и превратиться в одного из них, охотящихся в ночи и воющих на луну. Варг станет настоящим волком.

«Вот только которым?»

Только не Хитрюгой. Хаггон назвал бы это мерзостью, но Варамир частенько вселялся в Хитрюгу, когда Одноглазый подминал её под себя. Впрочем, он не хотел прожить свою жизнь самкой – разве что у него не останется другого выбора. Охотник подошёл бы ему больше, он младше... хотя Одноглазый крупнее и свирепее, и когда у Хитрюги начиналась течка, её брал именно Одноглазый.

– Говорят, ты обо всём забываешь, – сказал ему Хаггон за несколько недель до своей смерти. – Когда умирает человеческое тело, душа остается жить внутри зверя, но с каждым днём воспоминания тускнеют, и зверь становится чуть менее варгом и чуть более волком, пока от человека не остаётся ничего – только зверь.