Джордж Мартин – Сказки о воображаемых чудесах (страница 134)

Бен, которому в тот день уже запихнули в зад полдюжины градусников, не особо интересовался происходящим вокруг, пока не принесли десерт. Когда мама принялась взбивать сливки, он терся о ее ноги, а потом встал на задние лапы (передние были протянуты вверх в немой мольбе) и «станцевал» с необычной для себя неуклюжестью. Мама дала ему венчики. Я указал ей, что, когда я был ребенком, они частенько проделывали тот же номер — и тогда Бену тоже доставались оба венчика, — но мама настаивала, что это ничего не доказывает, так поступил бы любой кот на его месте.

Все это время Шэннон хранила отстраненное молчание, разве что время от времени задавала какой-нибудь вопрос, уточняя детали, но своего мнения не высказывала. За десертом мама предложила мне обратиться к психотерапевту. У нее как раз есть один знакомый.

— Я вот сходил, — сказал отец. — У меня были суицидальные мысли. — Он сунул в рот клубнику. — А теперь нет!

Он рассказал нам о своем «кризисе». Насколько я понял, он заключался в следующем: отец понял, что все мы когда-нибудь состаримся и умрем. Он преподнес это так, будто нас, молодежь, это должно потрясти, но сам же и сказал, что «нам столько лет, на сколько мы себя ощущаем, так?» Нет, не так. Похоже, он забыл про Анджелину. Теперь, чтобы развеселиться, отец принимал антидепрессанты, глотал различные чаи для улучшения настроения, которые мама покупала по Интернету, и в общем и целом чувствовал себя заново родившимся. Я даже заскучал по дням, когда папа курил в подвале травку и думал, что я об этом не знаю (а я, конечно, и сам вовсю экспериментировал). Я часто размышлял о том, что, возможно, какое-то странное сочетание химических элементов в моем организме, которое проявилось в дыхании и слезах, и могло необъяснимым образом повлиять на Бена, вернув его к жизни. С таким же успехом можно верить и в фей. Божья воля? Провидение? Да ну вас. Это же кот. Если у него и есть миссия на этой земле помимо той, чтобы наслаждаться жизнью и как можно меньше беспокоиться, то Бог забыл его об этом предупредить. Иди же, помазанник мой, и оближи оба венчика. Что-то я сомневаюсь.

— Может, это ты должен выяснить, Джеффри, — сказал однажды Бен. — Именно тебя интересует вся эта религиозная чушь.

Да, так оно и было, но я никак не мог разгадать этой загадки. Что за толк Богу заботиться о коте, которого так мало заботил Он Сам? Я всегда хотел быть верующим, но до конца у меня этого не получалось; так, временные вспышки благоговения, которые обычно зовут агностицизмом. Если благодаря Бену существование Бога стало более возможным, то также более возможным стало и то, что Он абсолютно спятил. Нет, я все-таки выбираю агностицизм. А если мне вдруг захочется во что-нибудь поверить, то у родственников всегда есть в запасе парочка вариантов. На этот раз их объектом веры был психотерапевт-мессия с бланками рецептов под мышкой. Что-то старики мои становились неоригинальными.

Шэннон не больше моего хотела слушать о папином перерождении, поэтому вскоре после десерта мы задерживаться не стали. В дверях мама сунула мне в карман рубашки номер психотерапевта и слегка похлопала меня по груди. Вы даже не представляете, какие восхитительные чувства я по этому поводу испытал, в моем-то возрасте.

Шэннон еще раз спросила, держа «Экземпляр А» в переноске (морда и лапы его были мокрыми от вылизывания после взбитых сливок):

— Но он выглядит точно так же, как Бенджамин, которого вы помните, да?

— Да, дорогая, — сказала мама. — Но это ведь не может быть он.

Она еще раз похлопала меня по карману, как бы говоря Шэннон, что теперь она несет ответственность за то, чтобы как можно скорее отвести ее безумного сынка к психотерапевту. Но я бы лучше пошел к доктору Дидерада, чем к врачу, которого советуют родители.

Всю дорогу до моего дома Шэннон была молчалива: она смотрела в окно на ночные улицы с таким видом, словно была в этом городе впервые и сильно скучала по дому. Время от времени ее взгляд за что-то цеплялся, и она поворачивала голову, будто никогда не видела этого раньше.

Я мог себе представить, что за мысли проносились у нее в мозгу. Как ложиться в одну постель с парнем, который верит, будто его кот бессмертен? Как позволить ему и дальше массировать тебе ноги, готовить завтрак, восхищаться тобой, писать тебе плохие стихи после того, как он достал из шляпы своего волшебного кота? Сбежать, что-то сделать, запереть меня, что угодно. Она любила меня, любила моего кота и даже говорила, что ей нравятся мои родители. Но разве она согласилась бы быть со мной, если бы знала, что я настолько сумасшедший? Не думаю.

Я почти ждал, что она скажет: «Я сажусь в свою машину и еду к себе домой». Я думал, она будет спать одна, как следует все обдумает и наутро меня бросит. Но нет, Шэннон так не поступит.

Когда мы добрались домой, она скинула туфли, вынула Бена из переноски и принялась тереться об него носом, баюкая кота на руках. Казалось, в ласке участвует все ее тело. Выглядело это даже как-то эротично.

— Малыш Бенни, как жаль, что ты не умеешь разговаривать.

А он просто промурлыкал в ответ так, словно в этих словах — «тебе столько лет, на сколько ты себя ощущаешь» — был какой-то смысл. Потом она поставила его на землю и с восхищением стала смотреть, как он медленно побрел по коридору к кровати, где обычно спал всю ночь и полдня в придачу.

Она налила себе бокал вина:

— Хочешь?

— Конечно.

Она налила и мне, до самых краев. Выпила сама.

— Я верю тебе, — сказала она. — Я не замечала, чтобы у тебя был бзик на кошек. Двадцать лет подряд носить ко всем этим ветеринарам разных котов было бы слишком странно — да и для чего это? Чтобы ты смог убедить меня сейчас? Должно быть, это тот же самый кот. Должно быть, это Бен. Остальные варианты просто нелепы. Доктор Дидерада тоже думал так. А ты как считаешь?

Я не мог поверить, что Бен опять оказался прав. Я в замешательстве потряс головой:

— Я считаю так же. Он сказал, что такое невозможно, но было в этом что-то… Словно время остановилось. Насколько я помню, мне было пять, когда я впервые увидел доктора Дидерада с Беном на руках. Угощая Бена, он протянул мне леденец, но мама не разрешила мне его съесть. Сахар — это белая смерть.

— Ты, наверно, был такой хорошенький в детстве.

— Я боялся, что ты посчитаешь меня чокнутым. Я бы сам решил, что я чокнутый, если бы меня тогда там не было.

Она рассмеялась, качая головой:

— Это было чудо. Подарок небес.

Она взяла меня за руку и посмотрела мне в глаза:

— А ты никогда не пробовал… Ну, знаешь…

— Нет. Ни за что. Одного раза достаточно. И тогда-то все было страннее некуда. Я никак не мог уложить это у себя в голове. Поначалу пытался убедить себя, что вернулся совсем не Бен, что это какой-то другой кот, который ведет себя в точности так же, как он… Но даже тогда ему сейчас должно быть тридцать. По кошачьему исчислению это двести десять лет.

Она состроила гримасу, расстегнула лифчик и вынула его через рукав. Повесила на спинку стула.

— Я думала, пропорцию уже поменяли. Что из-за возможностей современной медицины теперь считают пять к одному.

— Хорошо, сто пятьдесят. А выглядит на двадцать. Какая разница? Он не стареет. Я не знаю, как это объяснить.

— То есть все эти годы он был абсолютно таким же?

— Не совсем. Он выглядит так же, но он меняется, пробует что-то новое, учится…

Я чуть не сказал «развивается», но остановился. Я и так уже наболтал лишнего.

— Например? — Она налила себе еще вина. Я к своему не прикоснулся.

— Хм. Ну, разное.

— Приведи пример. Что он сейчас умеет из того, что не мог, когда ему было семнадцать.

Я мог бы перечислить десятки таких вещей, но ни одна не приходила мне сейчас на ум. Все это заслонялось одним невероятным фактом, о котором я не хотел упоминать: он разговаривает. Мне что, придется потом объяснять, что он бегло говорит по-английски и что голос у него мягкий, почти шепот, этакое мурлыканье на выдохе. Его гортань не была приспособлена для речи, поэтому обучение заняло много времени. Но меня он понимал задолго до того, как сам научился говорить.

Мне что, придется потом объяснять, что он читает запоем, обожает обсуждать политику и выражает свою гражданскую позицию оригинальными способами, например, мочится и испражняется на каждый «Хаммер», что имел глупость припарковаться в нашем районе.

Сказать ли, что после их первой встречи он сказал мне: «Она — тот, кто тебе нужен, Джеффри»? Это было бы слишком мелодраматично, не находите? С самого начала Бен предложил, а я согласился, что любое упоминание его лингвистических способностей просто недопустимо, и в присутствии посторонних он никогда не говорил четко, разве что слово-другое, что легко можно было принять за ослышку. Он был убежден, что, узнай кто о его таланте, его навеки запрут в неволе, а потом и препарируют, чтобы разгадать его секрет. Он всегда был склонен к театральным эффектам, но здесь, боюсь, мой кот был прав. Но как же мне не рассказать все Шэннон? И в этот момент Бенджамин вернулся на кухню. Он одарил меня таким взглядом, словно мы опять были в кабинете доктора Как-бишь-его-там, который заварил всю эту кашу, и настало время анализов.

— Он говорит мне, когда пора менять наполнитель в лотке, — сказал я. — У него есть… э-э-э… особое мяуканье.