Джордж Мартин – Книга Мечей (страница 29)
– Верно, что по древним римским законам женщинам запрещено становиться членами магистратов, священниками, они не имеют права на триумфы, знаки отличия и военную добычу. Но что такое законы, как не слова, написанные на бумаге? – продолжала она. Мрачные взгляды мужчин заставляли ее говорить еще резче. – То, что создано руками, можно изменить или переделать по мере того, как время идет и философы указывают новые пути. Вот наш новый путь, если мы захотим избрать его.
– Она актриса? – спросил он у своих новых друзей.
Соседи заставили его замолчать, потому что, хотя их приводили в ужас ее слова, но личность и ее голос пленяли.
– Она не актриса. Она воспламеняет сердца людей по всей империи. Говорят, император заточил бы ее в тюрьму, если бы мог поймать.
Поистине опасная женщина, если вы император всех римлян и опасаетесь недовольства, которое может таиться под спудом у обычно немых плебеев. Она огонь, заставляющий воду кипеть, яркий и прекрасный огонь… но что бы он ни думал, у него была работа – и проклятие, вынуждающее эту работу делать.
Когда она наконец закончила свою речь под громовые аплодисменты, он достал из одного из своих многочисленных потайных карманов золотую цепь; в этих карманах он держал разные предметы, собранные в путешествиях. Схватил за шиворот ребенка, который был достаточно мал, чтобы ему было позволено бродить по обе стороны разделяющей ограды.
– Получи динарий, если отнесешь эту золотую цепь Сладкоречивой и покажешь ей, кто ее прислал.
– А что, если я украду цепь, убегу и не вернусь? – спросил удивленный таким наивным предложением ребенок, жадно разглядывая золотую цепь.
– Позволь заверить, что я никогда не забываю лица. – Улыбка Аполлона Кроу заставила ребенка содрогнуться. – Если ты меня обманешь, однажды тебя окружит стая ворон и заклюет насмерть, и никто этого не заметит.
Чтобы сохранить лицо, ребенок притворился, что смеется, но в то же время бросал испуганные взгляды по сторонам в поисках возможности сбежать. Но не каждый день тебе сулят динарий… После некоторых колебаний, как и думал Аполлон Кроу, ребенок взял цепь и монету и нырнул под веревку.
Как он и ожидал, женщины, обступившие Сладкоречивую, чтобы поговорить с ней, позволили ребенку протиснуться сквозь их ряды, ведь птички всегда дают дорогу птенцам. Она наклонилась, слушая, что говорит ей ребенок. Плечи ее удивленно напряглись, она подняла глаза и принялась осматривать помещение.
И встретила его взгляд. Свет был слишком тусклым, а она стояла очень далеко, чтобы Кроу мог различить в деталях ее выражение лица, но по перемене позы предположил, что она недовольна, однако ее при этом одолевает непобедимое любопытство. Нетрудно было заметить, что она бурно дышит, так, что вздымается грудь. Он поднял кружку, приветствуя ее. Окружающие, привлеченные этим жестом, зааплодировали и засмеялись, восхваляя его стальные нервы. Все знают, говорили они, что Сладкоречивая не любит, когда мужчины пытаются подкупить ее подарками; она выбирает тех, кто ей интересен, не думая о выгоде.
Она отдала золотую цепь стоявшей рядом женщине и знаками объяснила, что та должна вернуть ему отвергнутый подарок. Потом, делая вид, что держит в свободной руке кружку, ответила на его приветствие.
И эта дерзость заставила его влюбиться в нее.
Как ни странно, женщиной, которой вручили ожерелье, оказалась та самая швея, которую он приметил раньше. Он не заметил, как она исчезла со своего места, и потому стал внимательно приглядываться к ней, пока она шла. Одежда у нее была добротная, но не богатая, обувь изношена от долгой ходьбы.
– Мастер, сестра попросила меня вернуть это тебе.
– Нет, нет, возьми себе, за беспокойство.
– Щедрое предложение. – Она перебирала цепочку в пальцах. – Пожалуй, лучше не стану, иначе ты неверно это истолкуешь.
– Вовсе нет. Это же безделушка, знак благодарности за прекрасную речь, которая меня очень заинтересовала. Поскольку она так жестоко отказала мне, моя единственная просьба такова: обменяйся со мной несколькими словами, они станут бальзамом для моего страдающего сердца. Как тебя зовут?
– Катерина, мастер. А тебя?
– А меня Аполлон Кроу. Я путешественник. Прошу, садись.
Швея села на пустую скамью у веревки и улыбнулась своему возможному любовнику. Она казалась привлекательной, ее уверенности, движениям ее длинных ног и рук была присуща уверенная грация. Он мог подобраться к
Он заказал выпивку и подсел поближе к веревке, чтобы поговорить со швеей. Хотел поболтать, но она говорила только о грядущем перевороте.
– Многие выступают против предложения предоставить женщинам право голоса. Ты, должно быть, тоже думал над этим, мастер.
– А сама ты что думаешь, сестра? – парировал он.
– Неужели ты действительно хочешь знать мое мнение? Мне часто говорят, что я слишком много болтаю. Многие мужчины считают, что удел женщин – хлеб насущный, а не философские дебаты. А как по-твоему, мастер Кроу?
– У моего народа говорят и мужчины, и женщины, причем во всеуслышание. А что касается моего мнения, то я новичок в этом городе и потому предпочитаю узнать, что думают местные жители. Как иначе понять, чем здесь живут? Твоя соотечественница говорит убедительно, я бы больше всего хотел послушать столь убедительный голос в какой-нибудь невинной беседе. Возможно, в твоем присутствии?
От его улыбки женщины таяли; так и теперь, стоило Кроу пустить ее в ход, Катерина придвинулась ближе, потом еще ближе, и в ее глазах загорелся интерес. Через ее плечо он заметил, что Сладкоречивая направилась к выходу, и снова посмотрел на швею.
Губы ее раскрылись, словно в восторге от ее авансов. Низким чувственным голосом она сказала:
– Ее хорошо охраняют, мастер Кроу. Не заблуждайся на этот счет. Будет лучше, если ты оставишь нас в покое.
Она встала, спокойно прошла через заполненное людьми помещение и скрылась за той же дверью, что и Сладкоречивая.
Его новые друзья рассмеялись.
– Ну, ну, тебя поставили на место, и вдобавок ты потерял монету!
– Утоплю горе в вине! – Он знаком подозвал подавальщика. – Наполни-ка кружки моим друзьям.
Пока молодой человек шел к ним, Аполлон Кроу незаметно передвинул скамью так, чтобы подавальщик споткнулся, и тот растянулся на полу. Содержимое кувшина выплеснулось, окружающие громко охнули, и это отвлекло внимание соседей Кроу. В суматохе он сунул золотую цепь в карман подавальщику и поспешно вышел, расталкивая людей локтями. Снаружи он остановился и увидел справа от себя старика, который выронил палку, с кем-то столкнувшись. И сразу увидел цель, которая выскальзывала из ворот.
Когда он торопливо шагал мимо коптилен, за ним пошел стройный молодой человек с такими же длинными и черными волосами, как у швеи. У него были те же глаза, в чем ощущалось семейное сходство.
– Небольшой совет, – сказал молодой человек с улыбкой, которая больше напоминала оскал. – Если Сладкоречивая отвергла твое предложение – а она отвергла, – не пытайся ее преследовать.
– Спасибо, – ответил Аполлон Кроу, язвительно подняв бровь: так он устрашал людей, которые пытались с ним спорить. – А твое какое дело?
– Я ее родич. И отвечаю за ее благополучие. – Новый спутник Кроу смотрел на него, как кошка на птицу. – Я просто предупреждаю, мастер. Сам я нахожу Сладкоречивую чересчур властной и нетерпеливой, но понимаю, что для мужчин твоего сорта она неодолимо привлекательна. Потребность доказать, что ее красота и ее свирепая уверенность в себе сдадутся тебе и только тебе, что не удалось другим.
– Моего сорта? И какого же я, по-твоему, сорта?
Молодой человек загородил собой узкий проход, так что никто – особенно Аполлон Кроу – не смог бы пройти. Он принюхался, как будто мог извлечь из удушливого воздуха двора какую-нибудь информацию.
– Сейчас точно не скажу. Откуда, говоришь, ты приехал?
– Я ничего такого не говорил. Как тебя зовут?
– «Я ничего такого не говорил…» – повторил молодой человек с одной из тех улыбок, что полны очарования и угрозы. – Если у тебя есть семья, ты поймешь, что мы должны присматривать друг за другом.
– Мне хорошо знакомо это чувство. Я во всех отношениях семейный человек.
Парень не двигался с места, намереваясь и дальше преграждать ему дорогу, пока не станет слишком поздно идти следом. Хотя Аполлон Кроу никогда не уходил от прямых атак, этот человек представлял для него загадку, и у него было слишком мало информации, чтобы его оценить. В нем чувствовалась какая-то сжатая энергия, которая напоминала ему… его самого – в том смысле, что его тело было привязано к этому миру, а дух – к миру за этим. Но он на собственном горьком опыте научился не обсуждать с незнакомцами и обычными людьми мир смертных и мир духов, потому что никто ему не верил. Он научился выдавать правду за сказки, которыми развлекал людей.
Кроу поклонился, словно уступая, признавая право семьи защищать своих. Но, отходя от калитки, поискал глазами самый темный и уединенный угол двора. За одной из коптилен среди хрустящей под ногами серой чешуи и мусора он остановился, в последний раз осмотревшись, чтобы убедиться, что он один. Ночь мешала его зрению, а на обоняние он никогда не мог полагаться. Наклонив голову набок, он прислушался. Скрипки и топот ног мешали расслышать звуки слабее… но вот молодой человек спросил у караульных при воротах: