Джордж Мартин – Фантастический Нью-Йорк: Истории из города, который никогда не спит (страница 40)
– Развеселит – не то слово, – вставил Корни.
– Так я спасаюсь от своей мрачной натуры, – подытожил Ройбен, пожав плечами и едва заметно улыбнувшись.
Корни усмехнулся.
– Выходит, по-твоему мир холоден и уныл, но с Кайей уныл чуть менее? Как насчет чего-нибудь повеселее?
Ройбен мотнул головой.
– И это говорит человек, еще более жалкий, чем я.
– Ха-ха, – Корни состроил Ройбену рожицу.
– Знаешь, есть масса способов заставить кого-нибудь полюбить тебя, – произнес Ройбен так же осторожно, как укладывал на стол куски разбитой чашки. – Можно наложить чары, можно прибегнуть к менее очевидным, но не менее изощренным приемам. Можно сделать так, что человек и думать забудет о других.
– Это не то, что я хочу, – сказал Корни.
Ройбен улыбнулся.
– Уверен?
– Я-то уверен, а ты? – вспылил Корни. – Мне просто надоело постоянно ожидать худшего. Почему не закончить все прямо сейчас, если это в любом случае закончится завтра? Зачем тянуть с душевными муками и страданиями?
– Если нас в любом случае ожидают душевные муки и страдания, – ответил Ройбен, – если нам суждено стать тенями, неподвижными и всеми забытыми, то нам придется до скончания дней питаться воспоминаниями. Чем больше нам предстоит пережить – тем лучше, разве нет?
Корни поежился.
– Хватит меня пугать. Ты должен был сказать, что я неправ, разубедить меня.
– Я повторяю твои же слова, – Ройбен откинул с лица прядь серебристых волос.
– Но ты ведь им веришь, – сказал Корни. – Веришь, что у вас с Кайей так и случится.
Ройбен доброжелательно улыбнулся.
– А ты вовсе не такой фаталист, каким прикидываешься. Что ты там говорил? Чем сильнее ты боишься, тем больше ведешь себя как говнюк? Сейчас ты просто боишься – и все.
Когда Ройбен произнес слово «говнюк», Корни хмыкнул.
– Наверное, – сказал он, опуская взгляд под ноги, на усыпанный мусором асфальт. – Но не бояться у меня не получается.
– Тогда попробуй хотя бы не быть говнюком, – сказал Ройбен. – Поговори об этом с Луисом, вдруг у него получится тебя мотивировать?
Корни покосился на Ройбена так, будто видел его впервые.
– Ты тоже боишься.
– Я? Боюсь? – удивился Ройбен, но что-то в выражении лица Корнелиуса заставило его засомневаться. Что же такого увидел в нем Корни?
– Да, готов поспорить, что ты боишься надежды. Боишься, что начнешь ожидать чего-то вопреки своим убеждениям, – ответил Корни. – Тлен и безысходность тебя не пугают, а вот когда случается что-то хорошее… Уверен, ты до смерти боишься, что Кайя может любить тебя так же, как ты ее.
– Возможно, – Ройбен старался ничем не выдать свои истинные чувства. – Как бы то ни было, мне придется наложить на тебя заклятие – чтобы ты не забывал хранить чужие тайны.
– Да ладно, – простонал Корни. – А как же наша философская беседа? Разве мы теперь не лучшие друзья и не должны прикрывать друг другу спину, не обращая внимания на мелкие, забавные проступки?
Ройбен протянул руку.
– Боюсь, что нет.
Когда Ройбен и Корни вернулись в «Луну в чашке», за стойкой их поджидала чем-то недовольная Кайя. Стоило им подойти ближе, как у нее отвисла челюсть. Сидевший рядом Луис поперхнулся горячим шоколадом, и Вэл пришлось хорошенько постучать ему по спине, чтобы привести в себя.
Наказание Корнелиуса было заметно всем – Ройбен изменил его облик: теперь кожа Корни стала бледно-голубой, уши заострились, а из головы торчала пара маленьких рожек. Заклинание было наложено на месяц, до следующего полнолуния. Все это время Корни предстояло в таком виде наливать жадным до фей посетителям кофе.
– За что боролся, на то и напоролся, – произнес Корни, не обращаясь ни к кому конкретно.
– Вот и стоило мне тебя защищать? – покачал головой Луис.
Его друзья давно ушли, но он терпеливо дождался возвращения своего бойфренда. Ройбен надеялся, что Корни это оценит.
Кайя подошла к Ройбену.
– Ты наверняка успел подумать о всевозможных неприятностях, – сказала она.
– Когда ты рядом, я думаю только о приятном, – ответил он.
Ройбен сомневался, что она услышала. Кайя обвила его руками за талию и уткнулась в грудь, не в силах сдержать смех. Наслаждаясь ее теплом, Ройбен впервые попробовал убедить себя в том, что этим чувствам не будет конца.
Н. К. Джемисин
Великий город[38]
Я воспеваю город.
Чертов город. Я стою на крыше здания, в котором не живу, раскинув руки и втянув живот, и кричу всякую чушь и улюлюкаю в адрес перекрывающей вид стройплощадки. Я пою оду городскому ландшафту. Город поймет.
Сейчас рассвет. Мои джинсы липнут к ногам из-за высокой влажности – а может, из-за того, что я очень давно не мылся. Деньги на прачечную у меня есть, а вот сменной пары брюк – нет. Наверное, лучше купить еще пару в «Гудвилле» вниз по улице… но прямо сейчас я туда не побегу. Мне нужно закончить мои «ААААааааААААаааа-вдох-ааааААААааааааа» и дослушать эхо, отзывающееся мне от фасадов окрестных зданий. Я представляю, что мне аккомпанирует оркестр, исполняя «Оду к радости» Бетховена, положенную на бит Басты Раймса, а мой голос связывает все воедино.
– Прекрати орать! – кричит кто-то с улицы, и я кланяюсь и ухожу со сцены.
У самого выхода с крыши я задерживаюсь и прислушиваюсь. Мне кажется, что я слышу ответное пение, чей-то отдаленный и очень тихий бас. Можно даже сказать, застенчивый.
А еще дальше раздается нестройный, нарастающий рев – или это просто сирены полицейских машин? В любом случае, звук неприятный, поэтому я ухожу.
– Эти вещи действительно существуют, – говорит Паулу.
Он не перестает курить, мерзкий говнюк. Я ни разу не видел, как он ест. Кажется, рот нужен ему только для сигарет, кофе и болтовни, что весьма прискорбно – рот-то у него красивый.
Мы сидим в кафе. Он угостил меня завтраком, иначе мне нечего было бы здесь делать. Другие посетители пялятся на него, потому что по их стандартам он недостаточно белый. И на меня, потому что я определенно черный, а в моих джинсах не специальные, модные, а совершенно обычные дыры. Я не воняю, но эти люди за милю чуют человека, у которого на банковском счете ни цента.
– Ага, – киваю я, вгрызаясь в сэндвич с яйцом и едва не пускаю струю от удовольствия. Это настоящее яйцо! И сыр настоящий, швейцарский, а не какое-то говно из «Макдоналдса»!
Паулу любит слушать себя. Мне нравится его акцент; немножко гнусавый, с присвистом, непохожий на типичный испанский. У него большие щенячьи глаза – если б у меня были такие же, то мне многое сходило бы с рук. При этом он кажется старше своих лет – намного, намного старше. Седина лишь чуть-чуть тронула его виски, но он все равно напоминает столетнего старика.
Паулу тоже пялится на меня. Для меня это непривычно.
– Ты меня слушаешь? – спрашивает он. – Это важно!
– Угу, – отвечаю я, продолжая набивать рот.
Он выпрямляется.
– Сперва я тоже не поверил, но Хон затащил меня в канализацию – вонища там, надо сказать, страшная – и показал корни и растущие зубы. Я всю жизнь слышал это дыхание, и считал, что все его слышат, – он делает паузу. – А ты слышишь?
– Слышу что? – опрометчиво переспрашиваю я. Не то чтобы я его не слушаю, мне просто по фигу.
Паулу вздыхает.
– Слушай!
– Да слушаю я!
– Не меня слушай! – он поднимается, кладет на стол двадцатку, что вовсе не обязательно, ведь он уже заплатил за сэндвич и кофе, а официантов тут нет. – Встретимся здесь же в четверг.
Я беру двадцатку и кладу в карман. За сэндвич – а может, потому, что мне нравятся его глаза – я готов с ним хоть переспать.
– Может, лучше у тебя?
Сначала он удивленно моргает, а потом его лицо принимает раздраженное выражение.