Джордж Мартин – Фантастический Нью-Йорк: Истории из города, который никогда не спит (страница 24)

Шляпа мог сколько угодно подшучивать надо мной, сколько угодно выпендриваться. Он делал это не со зла. Он безусловно не открыл мне истинной правды, но узнать истину в этом деле было невозможно. Шляпа и сам мог не знать, что на самом деле произошло в той истории, и спустя почти сорок лет после тех событий продолжал докапываться до правды.

Эту историю Шляпа начал рассказывать, когда мы услышали с улицы хлопки, которые я сперва принял за выстрелы. Я вскочил и бросился к окну на Восьмую авеню.

– Дети, – спокойно сказал Шляпа.

В ярком желтом сиянии уличных фонарей я заметил то ли четверых, то ли пятерых подростков. Трое из них несли бумажные пакеты.

– Дети стреляют? – опешил я. Понимаете, как давно это было? Теперь-то я бы такому не удивился.

– Взрывают петарды, – объяснил Шляпа. – Каждый Хэллоуин бестолковые нью-йоркские дети покупают мешки петард, чтобы оторвать себе пальцы.

Здесь и далее я не в точности передаю манеру речи Шляпы. В интонацию он вкладывал особый смысл, но я не могу наглядно показать, как скользил его голос в одних фразах и хрипел в других, и не хочу повторять все его ругательства. Шляпа трех слов не мог сказать, не вставив между ними «говнюк» или «твою мать». Я постарался заменить ругательства другими словами – сами догадаетесь, что Шляпа говорил на самом деле. Сохранять его грамматику я тоже не стал, иначе меня записали бы в расисты, а Шляпу – в идиоты. Школу он бросил в четвертом классе, и речь его была пусть и понятной, но неграмотной. К тому же у Шляпы был свой собственный жаргон, к которому он прибегал, когда хотел, чтобы его поняли только близкие люди. Большинство его жаргонизмов я тоже заменил.

Время близилось к часу ночи, а значит, я провел в номере Шляпы уже почти четыре часа. Пока мне не объяснили, что значили «выстрелы», я и не вспоминал о Хэллоуине. Так я и сказал Шляпе, отойдя от окна.

– Я никогда не забываю о Хэллоуине, – сказал Шляпа, – и по возможности стараюсь оставаться дома. Быть на улице в эту ночь – плохая затея.

Он уже успел продемонстрировать, что весьма суеверен, и нервозно шарил глазами по комнате, словно в поисках чего-то потустороннего.

– Вы чего-то боитесь? – спросил я.

Шляпа прополоскал рот джином и посмотрел на меня так, как в тот вечер в переулке за клубом, будто выискивая во мне что-то, о чем я сам не подозревал. Взгляд его ни в коей мере не был осуждающим. От нервозности не осталось и следа – а может, ее и вовсе не было. Теперь Шляпа выглядел более сосредоточенным, чем прежде. Проглотив джин, он пару секунд промолчал.

– Нет, – ответил он наконец, – не особенно. Но в безопасности себя не ощущаю.

Я поднес ручку к блокноту, но не знал, стоило ли это записывать.

– Я ведь из Миссисипи, – добавил он, и я кивнул. – Там случаются необъяснимые вещи. Когда я был маленьким, мир вокруг был иным. Понимаешь, о чем я?

– Догадываюсь, – сказал я.

Он кивнул.

– Иногда люди пропадали. Просто исчезали. Случалось такое, во что даже теперь трудно поверить. Я знал ведьму, способную проклясть человека так, чтобы тот ослеп или сошел с ума. Я видел, как убийца Эдди Граймс, грязный сукин сын, умер и восстал из мертвых – его застрелили прямо на концерте, где мы выступали, но какая-то женщина шепнула что-то ему на ухо, и он тут же поднялся. Тот, кто его застрелил, бросился бежать, и должно быть, убежал далеко. С тех пор его не видели.

– А вы продолжили играть дальше? – спросил я, поспешно записывая.

– Мы и не останавливались. Что бы ни случилось, ты должен играть.

– Вы жили в глуши? – все эти ведьмы и ходячие мертвецы живо напомнили мне Догпатч[26].

Шляпа помотал головой.

– Я рос в городке Вудленд, Миссисипи. Прямо у реки. Наш район звали «Темным» – не стоит объяснять почему, – но большинство жителей Вудленда были белыми и жили в приличных домах. Почти все чернокожие работали в особняках на Миллерс-Хилл, готовили, стирали и прочее. Наш дом был получше других в Темном районе – ансамбль имел успех, а отец еще и подрабатывал. Он умел играть на всех инструментах, но в первую очередь был хорошим пианистом. Он был здоровым, сильным, красивым, а кожа у него была довольно светлой, так что его прозвали Индейцем. Все его уважали.

С Восьмой авеню донеслись новые взрывы. Я собрался спросить Шляпу, почему он ушел из отцовского ансамбля, но он, в очередной раз окинув взглядом комнату, глотнул еще джина и продолжил рассказ.

– На Хэллоуин мы, как белые дети, ходили к соседям за конфетами. Такое допускалось не везде, но нам никто не запрещал. Разумеется, мы ограничивались своим районом и получали куда меньше сладостей, чем ребята с Миллерс-Хилл, но наши конфеты и засахаренные яблоки были куда вкуснее. У нас люди делали их сами, а не покупали в магазинах. Вот в чем была разница, – Шляпа улыбнулся, то ли от нахлынувших воспоминаний, то ли от собственной сентиментальности, и на мгновение показался растерянным. Возможно, он не собирался рассказывать столь личные подробности. – А может, мне просто так казалось. Короче говоря, хулиганили мы тоже изрядно. На Хэллоуин ведь принято хулиганить.

– Вы ходили с братьями? – спросил я.

– Нет, нет, они были… – Шляпа вздернул руку, отмахиваясь от того, чем или кем бы ни были его братья. – Я всегда был сам по себе, сечешь? У меня были свои интересы, с самого детства. Я и играю так – как никто другой. Я даже себя никогда не повторяю. Нужно всегда искать новые горизонты, иначе ничего не произойдет, согласен? Не хочу повторяться, – он подкрепил свое заявление еще одним глотком джина. – Тогда я дружил с Родни Спарксом – мы звали его Ди, сокращенно от «демон», потому что Ди Спаркс вытворял такое, чего другим и в голову не приходило. Храбрее этого маленького засранца я никого не знал. Он бешеного пса мог усмирить. Дело в том, что Ди Спаркс был сыном проповедника. А когда ты сын проповедника, тебе постоянно приходится делать вид, что ты на самом деле сущий ангелочек, пусть на деле ты таковым и не являешься. Я дружил с Ди, потому что мне тоже приходилось это делать.

Нам было одиннадцать – возраст, когда тебя уже интересуют девочки, но ты еще не понимаешь почему. Если начистоту, ты вообще мало что понимаешь. Ты просто развлекаешься как можешь, ни о чем серьезно не задумываясь. Так вот, Ди был моей правой рукой, и на Хэллоуин в Вудленде я ходил с ним, – закатив глаза, Шляпа добавил: – Эх.

Его лицо приняло совершенно нечитаемое выражение. В глазах обычного человека Шляпа всегда выглядел отрешенным, апатичным, настроенным на собственную волну, но теперь ощущение отрешенности усилилось многократно. Решив, что он готов переключиться со своего детства на что-то иное, я уже раскрыл рот, чтобы спросить о Гранте Килберте, но тут Шляпа вновь поднял стакан и уставился на меня. Его взгляд заставил меня замолчать.

– Я этого еще не понимал, – сказал он, – но я понемногу переставал быть маленьким мальчиком. Переставал верить в то, во что верят маленькие мальчики, и начинал думать как взрослый. Наверное, это мне и нравилось в Ди Спарксе – он всегда казался взрослее меня. Это был последний Хэллоуин, когда мы ходили за яблоками и конфетами. Уже на следующий год вместо этого мы непременно пошли бы хулиганить и пугать малышню. Но вышло так, что это оказался в принципе наш последний совместный Хэллоуин.

Шляпа допил джин в стакане и плеснул себе еще немного из бутылки.

– И вот я, сижу в номере. Вон там лежит моя дудка. А тут бутылка. Сечешь, о чем я?

Я не понимал. Он нес какую-то околесицу. Учитывая нотки фатализма в его рассказе, я решил, что Шляпа намекает на то, что Ди Спаркса больше нет рядом, что он умер в Вудленде, Миссисипи, в ночь на Хэллоуин в возрасте одиннадцати лет. Шляпа с любопытством глядел на меня, и мне не оставалось ничего, кроме как спросить:

– Что случилось?

Теперь-то я понимаю, что он имел в виду. У него не осталось ничего, кроме гостиничного номера, дудки и бутылки. Я мог сказать ему что угодно, и сути бы это не изменило.

– Если ты хочешь узнать обо всем, что случилось, нам месяц придется отсюда не вылезать, – улыбнулся Шляпа и выпрямился. Он сидел, скрестив ноги, и я только тогда заметил, что его замшевые туфли на каучуковой подошве не касались пола. – К тому же, я никому не рассказываю все. Всегда что-нибудь да утаиваю. Моя дальнейшая жизнь сложилась вполне успешно, вот только денег я маловато заработал. Вот Грант Килберт зарабатывал бешеные деньги, и часть из них по праву принадлежала мне.

– Вы дружили?

– Я хорошо его знал.

Шляпа запрокинул голову и надолго уставился в потолок. В конце концов я сделал то же самое. Ничего особенного на потолке не было, если не считать свежей побелки посередине.

– Где бы ты ни жил, есть места, куда лучше не заходить, – произнес Шляпа, по-прежнему глядя в потолок. – Но рано или поздно ты там окажешься, – он снова улыбнулся. – Там, где жили мы, было такое место, и называлось оно Задворки. За городом, в лесу, куда вела одинокая тропинка. В Темном районе кто только ни жил – проповедники, прачки, кузнецы, плотники… Ну и ворья хватало, вроде того Эдди Граймса, который восстал из мертвых. В Задворках ворье было самой приличной прослойкой, а остальные были еще хуже. Иногда местные покупали там алкоголь, иногда заходили поразвлечься с женщинами, но говорить об этом было не принято. Задворки были малоприятным местом. И люди там жили такие же, – Шляпа закатил глаза и продолжил: – Та ведьма, про которую я упоминал, тоже там жила. Ох и злые же там жили люди! Стоит не так на них взглянуть, и они уже готовы выпустить тебе кишки. Но была у этого места одна занятная особенность: там жили бок о бок и белые, и цветные. Никого это не волновало. Жители Задворок были настолько суровы, что на цвет кожи им было плевать. Они в равной степени ненавидели всех, – Шляпа поднял стакан и прищурился. – По крайней мере, так говорили. Короче говоря, на тот Хэллоуин Ди Спаркс говорит: обойдем Темный район, а потом пойдем в Задворки и посмотрим, как там на самом деле. Вдруг там весело? Его предложение меня весьма напугало, но в этом же и вся соль Хэллоуина, верно? А если в Вудленде и было место, идеально подходящее для этого праздника – место, где взаправду можно было встретить привидение или гоблина, – то это были Задворки. Даже местному кладбищу было до них далеко.