Джордж Карлин – Это идиотское занятие – думать (страница 37)

– Нет, здесь все нормально.

– Ладно, наверное, я ошибся, – отвечаю я. – Может, это и не конец света.

Много, очень много кокаина. У каждого из нас было по несколько заначек. Мы сами себя обманывали, думая, что это поможет сохранить мир, а на самом деле мы только чаще ссорились. Опустошив свои заначки, я начинал искать ее кокс, а она его перепрятывала. А когда я узнавал, что у нее ничего не осталось, то ныкал свои запасы. Мы рыскали, вынюхивая тайники друг друга, и успевали забыть, где спрятали свои. Потом целовались и мирились: «Слушай, у тебя кое-что есть, у меня кое-что есть, давай всё сложим, будет каждому понемножку. Давай вместе поищем». Мы снимали с полки книги и перетряхивали каждую, думая, что там заначка. Сотни книг. Мы пролистывали их страницу за страницей. Заглядывали за книги. Пытались засунуть их обратно. Оставляли штабелями на полу.

Или ни с того ни с сего я решал, что нужно навести порядок в болтах и гвоздях. Я совсем не из тех хозяйственных мужичков, которые все делают своими руками, но у меня были тысячи гаек, болтов, гвоздей и шайб, которые мы за столько лет не выбросили к херам. Через несколько часов Бренда заставала меня на полу в окружении всех моих гаек, болтов, винтов, шайб и гвоздей, аккуратно разложенных на ковре. Я искал и складывал парами те, что подходили друг другу. Очень важная работа. И сделать все это надо именно сейчас, даже если на часах четыре тридцать утра. Хорошо, что мне не взбредало в голову пойти драить лужайку, я бы оттирал зубной щеткой каждую травинку. Чтобы все было чистенькое и веселенькое. Веселенькое и зелененькое.

Наркотики были не единственной причиной глюков, вызывал их и голод. Я мог не спать и не есть по шесть дней, изредка кидая в рот пару крошек. Такой суровый пост. Как известно, у мистиков нередко бывают видения просто от недоедания. Мне являлись средневековые святые, о которых нам рассказывали добродетельные сестры. Иисуса, однако, я никогда не видел. Приходили друзья детства с соседних улиц. А Иисуса не было.

Видения… Зачем так далеко ходить, если у меня была совершенно убийственная привычка накачивать себя наркотиками, доза за дозой, чтобы отодвинуть момент, когда нужно ложиться спать, снова и снова тянуть резину, увеличивать дозу, забивая на сон, пока я не осознавал, что сил нет уже никаких, ни на что. И тогда просто вырубался, ныряя в глубокий мертвецкий сон.

Приходилось отменять концерты. Я пропускал запланированные даты одну за другой. Тогда я отправлялся в Вествуд, к доктору фон Ледену, который лечил кокаинистов. Он выписывал мне больничный – уважительная причина для отмены концерта и перестраховка на случай судебных исков. Чаще всего в графе диагноз указывался ларингит, которым я и вправду страдал, после того как по шесть дней подряд надрывал глотку, слушая музыку и распевая песни. Или болтал часами без умолку, и неважно, слушал меня кто-нибудь или нет. И когда я после этого пытался провести двухчасовой концерт, терял голос. Отчасти потому, что от огромного количества кокаина еле ворочал языком, отчасти из-за имевшихся в нем примесей, которые действовали на голосовые связки и слизистые оболочки как анестезия, и я просто физически не мог говорить.

У доктора фон Ледена были австрийский акцент и легкое заикание. «Йа-а, понимаете, вы должны отказаться от кокаина, – советовал он мне, – потому что вас распирает от болтовни. А когда рот не закрывается, вы теряете голос. Нужно помалкивать». Я не спорил и обещал молчать. Но через месяц, посадив голос, возвращался снова.

На заре всего этого безобразия я купил реактивный самолет. Это был «1121 Джет коммандер». Я летал на нем повсюду, обычно вместе с приятелем, певцом Кенни Рэнкином. Кенни, в прошлом тоже наркоман, прошел реабилитацию в «Феникс-хаусе» и завязал. Хватило его ненадолго. Рецидив был неизбежен – разъезжая со мной, он всегда имел под рукой кокаин. И вот я, вечно обдолбанный, ношусь по стране на своем самолете. Со своим командиром экипажа и вторым пилотом. Реальный дурдом.

С самолетом связан один незабываемый эпизод. Мы прилетели из Кливленда в аэропорт Ла-Гуардия, у меня в Нью-Йорке планировалось несколько шоу. Самолет оставили на стоянке возле «Батлер эвиэйшн», на площадке для служебных бортов. Вечер у меня был свободен, и, пройдя регистрацию, я вернулся на аэродром. Я привез с собой переносной магнитофон «Сони» (ранняя версия бумбокса), музыкальные кассеты, две упаковки пива по шесть банок, граммов тридцать марихуаны и пару граммов кокаина. И вот я сидел в собственном реактивном самолете и слушал музыку на всю громкость – персональная вечеринка для единственного пассажира на стоянке Ла-Гуардия.

Этот аэропорт имел для меня особое значение. Детьми мы крали во дворах по соседству дрянные велосипедики и катили на них по 125-й улице, по мосту Трайборо, вдоль бульвара Гранд Сентрал прямо до Ла-Гуардии. Там была велостоянка, где хорошие дети оставляли свои хорошие дорогие велосипеды. Мы ставили рядом свои дрянные ворованные велики, садились на хорошие велосипеды и возвращались на них домой.

Я с ностальгией думал о контрасте между велосипедом моего детства, самым приземленным и медленным средством передвижения, и сверхзвуковым реактивным самолетом, самым быстрым и высоколетным видом транспорта. Когда-то я воровал здесь велосипеды, а теперь сидел в собственном самолете, наслаждаясь музыкой и кокаином. Прекрасный символ успеха, скорости и наркотического дурмана 70-х.

Время от времени мы сдавали его в аренду, однажды им воспользовались Джефф Уолд[191] вместе со своей женой Хелен Редди[192]. Они отправились на гастроли, и в какой-то момент самолет потерял около четырех с половиной тысяч метров высоты. Они были уверены, что разобьются. Почему-то больше они на нем не летали.

Не только эта рискованная история связывала меня с миссис Редди. Она была среди гостей на вечеринке у Монте Кея[193], когда Бренда безобразно, до чертиков, напилась и не хотела возвращаться домой. Уперлась, и ни в какую. Пришлось применить силу и выводить, выталкивать, вытаскивать ее оттуда, даже брать на руки и пытаться унести.

Убежденная феминистка, Хелен одно время исполняла гимн женского движения (I Am Woman), имевший огромный успех. Ее очень возмутило, как я обращался с Брендой, когда пытался увести ее из дома Монте, дотащить до дороги и усадить в машину. Ничего не зная о ситуации в нашей семье, Хелен восприняла это как физическое насилие над женщиной со стороны мужчины и отреагировала соответственно, чисто по-женски – подняла крик.

А по сути, это был еще один пример того, насколько ситуация вышла из-под контроля. Шел 1975 год, неминуемая катастрофа приближалась. Не последнюю роль сыграла в этом моя мать. В начале года она приехала к нам на день рождения да так и осталась. Женщина, которая зашла на обед[194].

Я знал, насколько деструктивным может быть ее влияние. А тут она становится собутыльницей Бренды. Бо`льшую часть своей жизни мать не пила, но в последние годы – а ей уже стукнуло семьдесят восемь – стала не прочь пригубить глоток-другой. Это помогало ей заглушить боль. И вот теперь она стала наливать им обеим, щедро подпитывая паранойю несчастной Бренды и все глубже загоняя ее в этот замкнутый круг: алкоголь-кокаин-валиум-алкоголь.

С кокаином Бренда соблюдала конспирацию, каждый раз уединяясь в ванной. Но я уверен, что Мэри знала, чем она там занимается, даже если не хотела себе в этом признаться. Мэри была из тех женщин, которые могли в упор не замечать того, что не хотели видеть. Она отравляла бедную Бренду своей ядовитой ненавистью: «Он тебя не любит. Он никчемный тип. Что ты вообще в нем нашла? Если ты решишься его бросить, переедешь ко мне, я тебе помогу». В своем тогдашнем состоянии против этой разъедающей злобы Бренда была беззащитна.

Она все больше деградировала. К 1975 году она сидела целыми днями дома и пила вино «Матеус розе». Она сама заказывала доставку по телефону из винного магазина на нашей улице (или просила позвонить Келли), выпивая по шесть-семь бутылок зараз. Когда ей удавалось заснуть (а она ужасно боялась умереть во сне), она укладывалась на диване, а утром, едва проснувшись, ползла на кухню, чтобы сделать глоток. Ей трудно было ходить, все тело у нее тряслось. Она едва весила сорок килограммов.

Я принимал кокаин спорадически, но если уж начинал, то накрывало меня надолго. Бывали и у меня периоды относительного просветления, и тогда я понимал, какой бардак творится в нашей семье.

Бренда неумолимо приближалась к точке невозврата. Однажды вечером, это было в августе 1975 года, мы поссорились, она взяла мой маленький белый «БМВ 3.0» и вместе с моей матерью покатила вниз, в гостиницу «Санта Инез». Они выпили в баре и засобирались обратно. Последнее, что Бренда помнила, – как она ждет машину у главного входа. Потом провал.

Следующая картинка: она сидит в моей машине, забурившейся задом в вестибюль гостиницы «Санта Инез». Пожарные уже тут. Машина – в хлам. Мать отвозят домой. Бренду арестовывает полиция Санта-Моники.

Я отправился за ней, и мне удалось ее забрать. «Все, с меня хватит, – объявил я. – Я больше не хочу, чтобы Келли это видела». Тогда я еще не знал про всякие «оттолкнуться от дна» и прочие установки «Анонимных алкоголиков». «Хорошо, – ответила она. – Тогда помоги мне». Наконец было сказано главное: ей нужна моя помощь. Почему я не понимал этого раньше?