Джордж Карлин – Это идиотское занятие – думать (страница 34)
С точки зрения поколений – как бы мы к ним ни относились – я нахожусь где-то посредине между беби-бумерами и Великим поколением[184]. В конфликте поколений своего времени я не отождествлял себя ни с одной из сторон. Оно и к лучшему, потому что я сочувствовал и тем и другим. Пусть даже я уже перешагнул магический тридцатилетний рубеж, за которым не осталось ни веры, ни надежды, ни жизни.
Иерархия ценностей старшего поколения, их отношение к власти меня давно не интересовали. Умом я понимал, да и сердце подсказывало: их ценности – пустой звук, и навязанную ими власть я не признаю. Смешно слышать, что власть делегирована напрямую от Бога моим родителям, прихожанам моей церкви, полиции или кому бы то ни было еще. Я сам себе хозяин. И силы я черпаю только в себе.
С другой стороны, и чувство уважения к Великому поколению и ностальгии по нему было удовлетворено. Летом 1972 года я дал концерт в «Карнеги-холле». Это означало больше, чем признание, – выход на новый уровень. Даже если вы не дотягиваете до уровня артистов, когда-то выходивших на эту сцену, теперь у вас с ними есть нечто общее. «Карнеги-холл» аплодировал Ленни. Аплодировал Стоковскому[185]. Аплодировал мне. Невероятно. Это означало и то, что к авторитетному мнению я иногда прислушиваюсь: «Карнеги» – действительно очень престижная площадка.
А с каким удовольствием я стоял на северо-западном углу 57-й и Седьмой улиц и наблюдал за толпой возле служебного входа. В тот летний вечер, помнится, я подумал: «Надо же, я ведь тоже когда-то стоял тут и ждал, пока выйдет Джин Крупа[186] и я возьму у него автограф». А сегодня я сам выйду из тех же дверей, у которых он дал мне автограф двадцать лет назад.
Джин Крупа был моим героем. Вообще, героев у меня в жизни было немного, и, как правило, все они не ладили с полицией. А Джин Крупа появился из служебного выхода в охрененном свободном пальто из верблюжьей шерсти, на лоб с продуманной небрежностью ниспадала прядь волос, с двух сторон к нему прижимались сногсшибательные блондинки. Улыбка от уха до уха и жвачка во рту. Я взял автограф у него и у остальных музыкантов. «Джаз в филармонии»[187]. Я до сих пор рассматриваю эти автографы и вспоминаю звучавшую тогда музыку.
На концерте я то и дело орал, потому что знал, что ведется запись, – у черного входа была припаркована передвижная студия. Мы с Дагом, моим приятелем, пришли уже подогретые. В разгар ночного шоу, во время попурри из медленных баллад, когда трубач Чарли Шейверс заиграл романтичнейшее соло, я завопил, надрывая глотку: «Чарли, жги!» Я думал, что так попаду на запись.
Позднее и со мной так будут поступать во время записи концертов. И не раз.
«Карнеги» завершал некий цикл, я словно вернулся к самому началу. Моя мать была в шоке. Это ведь, на минуточку, «Карнеги-холл» – для нее такая же заоблачная вершина, как и для меня. В тот вечер я был в ударе, читал «Семь неприличных слов» и все в таком же духе, стебался над церковью, Богом и современным бизнесом – над всем, что было ей дорого. Мне аплодировали стоя. Ее потрясло, что в таком месте моя болтовня получила такой горячий прием. Когда она пришла потом ко мне за кулисы, лицо у нее было пепельно-серого цвета. Мы с Брендой только так и описывали ее лицо в тот день – пепельно-серое.
Но вскоре она получит одобрение Святой Матери-Церкви – спасибо монахиням церкви Тела Христова, которым нравилось то, что я делаю, – и розы снова расцветут на щеках Розы Трали.
Как и положено, за всякое удовольствие приходится платить. В июле 1972 года я узнал, что моя «страшная семерка» не должна звучать не только на телевидении, но даже на улицах Милуоки. «Ассошиэйтед Пресс» так описало, что произошло:
«Комик Джордж Карлин был задержан в пятницу вечером по обвинению в нарушении общественного порядка: как утверждают, он использовал ненормативную лексику во время выступления на „Саммерфесте“, десятидневном фестивале на берегу городского озера. По словам Генри Джордана, исполнительного директора фестиваля, „Карлин вышел на сцену и… начал нецензурно выражаться. Когда он закончил, на сцену поднялись полицейские и арестовали его прямо там“. Джордан одобрил действия полиции, подчеркнув, что в семидесятитысячной толпе было много детей».
По словам производившего арест патрульного Элмера Дж. Ленца, который одновременно являлся и заявителем, среди нескольких тысяч детей было «около сорока подростков в инвалидных колясках, которые физически не могли покинуть территорию фестиваля, даже если считали происходящее неприемлемым». Все понимают, что инвалидные коляски потому и называются колясками, что у них есть колеса, с помощью которых можно легко переместиться, куда нужно. Но такая мысль в светлую голову патрульного Ленца не пришла. Зато он знал, как правильно преподнести информацию.
Чего Ленц не знал, так это того, что из-за него я чуть не попался. Когда я был на сцене, Бренда вынесла мне стакан воды и под этим предлогом предупредила: «За кулисами полиция, хотят задержать тебя, когда ты закончишь». А у меня в кармане куртки полно кокаина. Как минимум один полный флакон, один уже открытый, плюс еще маленький пакетик. И все это со мной на сцене. Просто взять и отдать все Бренде я не могу, и она уходит. Через пару минут возвращается и говорит: «Мы сделаем вид, будто ты должен уйти со сцены в ту сторону, а ты пойдешь в другую. Увидишь там Корки или Джима (двое музыкантов из группы, которая выступала передо мной), отдашь им свою куртку». Я пошел за кулисы, туда, где не было полиции, и оставил парням куртку. И мне хорошо, и им счастье привалило – все мои наркотики.
В суде мои интересы представлял известный адвокат по гражданским делам Уильям Коффи, который в свое время отстаивал интересы правозащитника из Милуоки, отца Гроппи. Через пять месяцев судья Геринджер отклонил иск на том основании, что хотя он и не сомневался в использовании нецензурных выражений, но не верил, что это могло всерьез задеть чьи-то чувства. Интересно, что на концерте я рассуждал о слове «трахать» в значении «любить» и в какой-то момент выдал, обращаясь к толпе, что так бы их всех и трахнул. Можно предположить, что чувства одного-двух жителей Милуоки из присутствовавших семидесяти тысяч были при этом приятно задеты. Все-таки парень я симпатичный. И волос у меня тогда было побольше.
На самом деле пока шло разбирательство, судья слушал не запись самого концерта, а альбом «Классный шут». Как поведал «Милуоки Джорнал», «слушая пластинку, судья Геринджер смущенно улыбался и тихо посмеивался». Патрульный Ленц был возмущен несправедливым решением суда, хотя единственным человеком, которого здесь могли несправедливо осудить, был я. Но меня оправдали.
Вынося решение, судья Геринджер обошел молчанием скромное содержание Первой поправки с ее надоевшей гарантией свободы слова. Как будто мой второй арест не имел к этому никакого отношения. Не так давно у моей «милуокской семерки», как я ее называю, появился сиквел «Бранные слова» – всё о той же лексике, от которой болит душа, страдает спина и проигрываются войны. Он впервые прозвучал в альбоме «Профессия – фигляр».