Джордж Грот – История Греции. Том 9 (страница 21)

Здесь вид на море одновременно далёкий, внезапный, впечатляющий и открывающийся с высоты, доступной для армии Кира. В этом отношении он соответствует описанию Ксенофонта. Однако, если подходить к этой точке со стороны суши (как, конечно, делал Ксенофонт), она окажется на спуске, а не на подъёме, что плохо согласуется с описанием греческого историка. Кроме того, последующие марши, упомянутые Ксенофонтом после покидания вершины Тхехе, трудно совместить с предположением, что это был современный Каракабан. Вполне возможно (как предполагает г-н Гамильтон), что Тхехе была отдельной вершиной в стороне от дороги, и проводник мог специально привести солдат туда, чтобы показать море, а затем вернуть их обратно на путь. Это усложняет идентификацию места. Однако весь регион ещё очень плохо изучен, и, возможно, даже на Текие-Даге есть какое-то место, откуда через случайный разрыв в горах можно увидеть море. [p. 121]

Глава LXXI. ДЕЙСТВИЯ ДЕСЯТИ ТЫСЯЧ ГРЕКОВ ОТ МОМЕНТА ИХ ПРИБЫТИЯ В ТРАПЕЗУНТ ДО СОЕДИНЕНИЯ СО СПАРТАНСКИМ ВОЙСКОМ В МАЛОЙ АЗИИ.

Теперь мы переходим к третьему акту в истории этого памятного отряда. После того как мы проследили их путь от Сард до Кунаксы как наемников, сражавшихся за трон для Кира, а затем от Кунаксы до Трапезунта как людей, озабоченных лишь спасением и купивших свою безопасность невероятной храбростью, выносливостью и организованностью, мы теперь проследим их действия среди греческих колоний на Понте Эвксинском и у Фракийского Боспора, а затем их борьбу против низости фракийского князя Севфа, а также против предательства и деспотической жестокости спартанских командиров Анаксибия и Аристарха.

Трапезунт, ныне Трабзон, где армия недавно нашла отдых, был колонией Синопы, как и Керасунт и Котиора, расположенные западнее. Каждый из этих городов получал гармоста (наместника) от города-метрополии и платил ему ежегодную дань. Все три города были основаны на узкой полосе земли, отделяющей Эвксин от высокого горного хребта, который вплотную подходит к его южному побережью. В самой Синопе земля образует защищенный полуостров с удобной гаванью и обширной плодородной территорией вокруг. Это привлекательное место побудило милетцев основать там колонию еще до 600 г. до н.э., что позволило Синопе достичь значительного процветания и могущества. Дальше к западу, не более чем в дне пути на гребном судне от Византия, располагалась мегарская колония Гераклея на земле мариандинов.

Коренные жители этого побережья, на которых греческие поселенцы вторглись (если считать с запада), были битинийские фракийцы, мариандины, пафлагонцы, тибарены, халибы, моссинойки, дрилы и колхи. Здесь, как и в других местах, туземцы находили греческие порты полезными, так как они придавали новую ценность местным продуктам и предоставляли знати [с. 122] украшения и предметы роскоши, к которым иначе у них не было бы доступа. Граждане Гераклеи подчинили значительную часть соседних мариандинов и держали их в положении, напоминающем отношение коренных жителей Эстонии и Ливонии к немецким колониям на Балтике. Некоторые колхидские деревни также находились в подобном подчинении у трапезунтцев [197]; а Синопа, без сомнения, обладала аналогичной властью над внутренними территориями в большей или меньшей степени. Но главное богатство этого важного города происходило от его флота и морской торговли; от богатого промысла тунца у его мыса; от оливковых рощ в непосредственной близости, которые не были местными, а культивировались греками на побережье; от разнообразных продуктов внутренних районов, включая обильные стада скота, серебряные, железные и медные рудники в соседних горах, древесину для кораблестроения, а также для домашней утвари, и рабов-туземцев [198].

Ситуация была схожей с тремя колониями Синопы, расположенными восточнее – Котиорой, Керасунтом и Трапезунтом; с той разницей, что горы, граничащие с Эвксином, постепенно приближались к берегу, оставляя каждому из них более узкую полосу пригодной для обработки земли. Для этих городов еще не настало время быть завоеванными и поглощенными окружающими их внутренними монархиями, как это произошло с Милетом и городами на восточном побережье Малой Азии. Пафлагонцы были в это время единственным коренным народом в этих краях, представлявшим значительную объединенную силу под властью князя по имени Корил; князя, платившего дань Персии, но полунезависимого – поскольку он ослушался приказа Артаксеркса явиться и помочь в отражении Кира [199] – и теперь состоявшего в установленном союзе с Синопой, хотя и не без тайных замыслов, для осуществления которых ему не хватало только силы, против этого города [200]. Другие местные племена к востоку были горцами, более дикими и разобщенными; воинственными на своих высотах, но мало способными на какие-либо агрессивные комбинации.

Хотя нам и говорят, что Перикл однажды отправил отряд афинских колонистов в Синопу [201] и изгнал оттуда тирана Тимисилая – ни этот город, ни его соседи, по-видимому, не принимали участия в Пелопоннесской войне ни за, ни против Афин; они также не входили в число данников Персии. Они, несомненно, знали о походе Кира, который потряс всю Азию; и, вероятно, не были не осведомлены об опасностях и критическом положении его греческого войска. Но с чувством смешанного удивления, восхищения и тревоги они увидели, как это войско спустилось с горной области, до сих пор известной лишь как обитель колхов, макронцев и других подобных племен, среди которых располагался горный город Гимниада.

Даже после всех потерь и крайних лишений отступления греки все еще насчитывали, по переписи в Керасунте [202], восемь тысяч шестьсот гоплитов, а также пельтастов, лучников, пращников и т.д., что составляло в общей сложности более десяти тысяч военных. Такой силы прежде никогда не видели на Эвксине. Учитывая как численность, так и приобретенные дисциплину и уверенность кирейцев, даже сама Синопа не смогла бы выставить войско, способное противостоять им в поле. Однако они не принадлежали ни к какому городу и не получали приказов от какого-либо установленного правительства. Они были похожи на те наемные армии, которые бродили по Италии в XIV веке под предводительством кондотьеров, принимая службу то у одного города, то у другого. Никто не мог предсказать, какие планы они могут задумать или как они могут поступить с устоявшимися общинами на берегах Эвксина. Если представить, что такая армия внезапно появилась бы на Сицилии незадолго до афинской экспедиции против Сиракуз, она, вероятно, была бы нанята Леонтинами и Катаной для их войны против Сиракуз. Если бы жители Трапезунта пожелали свергнуть власть Синопы – или если бы Корил, пафлагонец, замышлял войну против этого города – здесь были грозные союзники, готовые поддержать их желания. Более того, имелись различные заманчивые места, подходящие для основания новой колонии, которая с таким многочисленным корпусом первоначальных греческих поселенцев, вероятно, превзошла бы саму Синопу [с. 124].

Не было никакой сдерживающей причины, кроме общей эллинской симпатии и воспитания кирейского войска; и что было не менее важно, факт, что они не были профессиональными наемными солдатами, каковые стали столь многочисленными в Греции в следующем поколении, – а были гражданами, отправившимися в поход с Киром с определенной целью и с полным намерением после года прибыльных предприятий вернуться к своим домам и семьям [203]. Мы увидим, как это стремление домой неуклонно действует на протяжении всех будущих действий армии. Но в тот момент, когда они впервые спустились с гор, никто не мог быть уверен, что так и будет. Были все основания для беспокойства среди понтийских греков, особенно синопцев, чье превосходство никогда прежде не подвергалось опасности.

Тридцать дней спокойного отдыха позволили кирейцам оправиться от усталости, обсудить прошлые опасности и гордиться ожидаемым эффектом, который их беспрецедентный подвиг непременно произведет в Греции. Исполнив свои обеты и отпраздновав праздник в честь богов, они собрались, чтобы обсудить свои дальнейшие действия; когда фуриец по имени Антилеон воскликнул:

– Товарищи, я уже устал упаковываться, маршировать, бегать, носить оружие, строиться в ряды, стоять на страже и сражаться. Теперь, когда перед нами море, я хочу избавиться от всех этих тягот, плыть остаток пути и прибыть в Грецию вытянувшись и [с. 125] заснув, как Одиссей.

Эта краткая речь была встречена бурными аплодисментами и горячо поддержана всеми, – Хирисоф предложил, если армия уполномочит его, немедленно отплыть в Византий, где он надеялся получить от своего друга спартанского адмирала Анаксибия достаточное количество судов для перевозки. Его предложение было с радостью принято, и он отправился выполнять этот план.

Затем Ксенофонт предложил армии различные постановления и меры, необходимые для регулирования дел во время отсутствия Хирисофа. Армии придется поддерживать себя грабительскими набегами на враждебные племена в горах. Такие экспедиции, соответственно, должны быть поставлены под регулирование; ни отдельным солдатам, ни небольшим отрядам не должно быть позволено выходить по своему желанию, не уведомив генералов; более того, лагерь должен находиться под постоянной охраной и разведчиками на случай неожиданного нападения мстящего врага. Было также благоразумно принять наилучшие меры для добычи судов; поскольку, в конце концов, Хирисоф мог и не привезти достаточного количества. Они должны были одолжить несколько военных кораблей у трапезунтцев и задерживать все торговые суда, которые они видели; снимая рули, помещая грузы под охрану и содержа экипаж все время, пока суда могут понадобиться для перевозки армии. Многие такие торговые суда часто проплывали мимо [204]; так что они могли бы таким образом приобрести средства для перевозки, даже если Хирисоф привезет мало или совсем ничего из Византия. Наконец, Ксенофонт предложил потребовать от греческих городов отремонтировать и привести в порядок дорогу вдоль побережья для сухопутного марша; поскольку, возможно, несмотря на все их усилия, окажется невозможным собрать достаточное количество транспорта.