Джордж Гриффит – Валдар Много-раз-рожденный. Семь эпох жизни (страница 17)

— Скоро она будет более милостива к моему господину, — сказал Амрак с улыбкой, за которую я готов был задушить его, — но с этими пленными красавицами всегда так. Стоит им попробовать плеть раз или два…

— Заткнись! — вскрикнул я так, что он подпрыгнул и задрожал от ужаса, встав рядом со своим креслом, — или я забуду, что ты жрец, и собаки найдут твой труп у подножия вон той террасы… Ну-ну, ладно, садись, приятель! Я ничего не имел в виду. Я забыл, что ты не знаешь того, чего я не могу тебе рассказать; но, клянусь богами, если бы ты знал это, то скорее откусил бы язык, чем позволил бы себе богохульствовать, как ты это сделал.

Он сел, все еще дрожа от ярости моих первых слов и удивляясь странности последних, и когда немного пришел в себя, то начал задавать вопросы, много вопросов, на которые я отвечал, как считал нужным, и после этого он сообщил, что царь отвел мне апартаменты в Большом дворце, пока я остаюсь в Ниневии, со слугами, рабами и почетным караулом, чтобы сопровождать меня; кроме того, Амрак приказал приспособить просторную комнату в храме под кузницу для изготовления царского меча, чтобы никто не мог видеть хода работы.

Наконец, все кузнецы и оружейники города будут в моем распоряжении со всеми металлами, которые могут мне понадобиться.

— Это хорошо, — сказал я, когда он закончил. — А теперь, Амрак, объясни мне одну вещь, честно, по вере верховного жреца Бэла. Почему Тигр-Владыка поступил со мной так, когда он мог убить меня и забрать все, что у меня есть, даром? И еще, скажи также, действительно ли он позволит мне покинуть Ниневию с миром, и если да, то почему, ведь он мог бы попытаться заставить меня служить в его армии?

— Во-первых, — Амрак положил руки на стол и сложил кончики пальцев вместе, — потому что мой господин царь дал слово, а его слово нерушимо. Если бы ты дрогнул перед стражей, ты сейчас умирал бы на колу за городскими воротами, но Тигр-Владыка был впечатлен твоей храбростью и назвал тебя другом, и ты навсегда останешься в его глазах другом.

Во-вторых, хотя мой господин царь самый могучий воин в Ашшуре, он не так могуч, как ты, мой господин, и он это понимает. Нужно ли объяснять тебе, почему царь Ашшура не должен принуждать себе на службу того, кто утверждает, что спустился со звезд, и может, при случае, отвратить от него сердца его воинов?

— Мудро сказано, верховный жрец Бэла и верный слуга царя! — улыбнулся я. — Я удовлетворен. Твои доводы так же хороши, как твое вино, а это говорит о многом. А теперь, прошу тебя, пусть твои слуги проводят меня в мое жилище, потому что до захода солнца мне нужно сделать больше, чем ты думаешь.

— Я сам провожу моего господина, если он позволит, — сказал Амрак, поднимаясь вместе со мной.

Я сделал девушке знак следовать за мной, и мы покинули храм и вернулись во дворец, где я обнаружил, что слуги уже подготовились к моему приему, а сам я устроился как царь. Моей первой заботой было выбрать несколько комнат для Гудрун и назначить рабынь прислуживать ей. Я велел им обращаться с ней как с царицей, и пригрозил, что своей жизнью они отвечают за безупречную службу.

Что касается меня, то я решил, пока не прольется свет на загадку, которая озадачивала меня, обращаться с ней так, как если бы она была настоящей Илмой, восставшей из мертвых. Ее тело было здесь, в этом я был уверен; и, может быть, боги позволят мне когда-нибудь вернуть ее душу из обиталища среди звезд в ее сосуд из глины.

В тот же день я приступил к работе над своей задачей, так как Ниневия с ее многолюдными толпами и подавляющим великолепием уже вызывала у меня ненависть, кроме того, я уже решил, как только освобожусь, отвезти Гудрун обратно на финикийское побережье, разыскать Хирама из Тира и узнать все, что смогу, о ее родной стране, потому что слова Амрака каким-то удивительным образом пробудили во мне то смутное воспоминание, какое я ощутил, когда впервые предстал перед Илмой в тронном зале Армена.

Во второй половине дня я заперся в одиночестве и вспомнил все, что узнал от кузнецов и оружейников Армена, которые под руководством жреца Ардо обучили меня тайнам своего искусства, и когда я убедился, что ничего не забыл, я вернулся в храм, осмотрел кузницу и отдал распоряжения о том, что было необходимо добавить к ее оснащению.

На следующий день вместе с Амраком я обошел все оружейные лавки и кузницы, а затем один отправился в лагерь финикийцев за воротами и навел справки о металлах, пока, наконец, не наткнулся на торговца, приехавшего из Дамаска и имевшего с собой небольшой запас мягкого чистого железа, которое он возил с собой скорее из любопытства, чем как товар; как он рассказал мне, оно было недавно найдено в одном из ущелий Загроса. Я купил все железо, что у него было, по весу золота и отнес его в свою кузницу, которая была спрятана глубоко в подвале храма, и через четыре дня вышел с мечом в руке и попросил аудиенции у царя.

Он принял меня в той же комнате, куда я принес кольчугу, и когда я вынул из ножен сверкающий клинок и протянул ему, глаза великого, могущественного монарха засияли как у ребенка, получившего желанную игрушку. Он взял меч, взвесил его в руке и взмахнул им в воздухе, а я, видя, что он оглядывается, словно ищет, на чем бы его испытать, поднял кожаный щит, усеянный бронзовыми и медными заклепками, и, держа его обеими руками перед собой, сказал:

— Пусть мой господин ударит по щиту и испытает клинок. Если он окажется зазубрен или притуплен, я сделаю ему еще один и не попрошу награды ни за этот, ни за тот.

Он взмахнул мечом над головой, со всей силы ударил лезвием в край щита и одним чистым разрезом рассек его до центра. Вытащив меч, он внимательно осмотрел его кромку.

— Клянусь богами, это действительно царское оружие! На нем нет даже царапины! Ты все еще хочешь покинуть Ниневию, Терай?

— Да, господин, — ответил я. — Завтра на рассвете я потребую обещанной царем свободы. Не думай, что я неблагодарен, но моя цель определена, а кроме того, не будет ли лучше, если в армии Ашшура будет только один такой клинок, а не два?

На мгновение румянец гнева вспыхнул на его смуглом лице, но тут же он рассмеялся, как добрый честный солдат, каким он и был под царственной одеждой, и протянул мне руку:

— Клянусь Мардуком, ты попал в цель, ибо владыка Ашшура должен быть непревзойденным в своей армии! Ты уедешь завтра, а я провожу тебя как принца.

И вот в час, когда самая высокая терраса храма Бэла сияла белизной в первых лучах солнца, мы с Гудрун оседлали лошадей у западных ворот города во главе вереницы из десятка верблюдов, груженных подарками Тиглата, и двухсот всадников охраны, которых царь отправил сопровождать нас через пустыню до Каркемиша, откуда мы должны были отправиться в Арпад и Хамат[4], а оттуда через Кадеш и Дамаск в Тир.

В то же самое утро, три тысячи лет назад, Тиглат, облаченный в кольчугу Илмы и с моим мечом у бедра, выехал из северных ворот во главе авангарда могучего войска, чтобы вторгнуться в страну Наири. Несколько дней назад я прочел в большом музее Лондона цилиндрическую печать[5], на которой Тигр-Владыка записал историю своего военного похода. Тогда я и понял, что Наири — это и есть Армен, мой первый дом и страна, которую любила Илма. Если бы я знал это в Ниневии, самая славная страница в истории Ашшура никогда не была бы написана.

Глава 8. С Гудрун в Салем

Скорее, как принц, чем как простой солдат удачи (кем, в сущности, я и был, если у фортуны когда-либо был свой наемник), я путешествовал сорок дней со своей свитой и своей милой спутницей по пустыням и горам, через города, чьи названия погребены вместе с руинами в ползучем песке, и через другие города, чьи седые стены все еще стоят, потрепанные веками, очень похожие на те, что стояли тогда.

Я пересек Евфрат у Каркемиша и двинулся на юг по раскаленным пескам Сирийской пустыни, через прекрасную долину, в которой среди пальмовых рощ и розовых садов, окруженных зелеными пастбищами и орошаемых петляющими ручьями, бьющими из недр земли, лежала Пальмира во всей ее древней славе и красоте, этот Тадмор[6] пустыни, островок зелени в океане песка, от которого теперь остались лишь величественные одинокие обломки, среди которых странствующий араб разбивает шатер из верблюжьей шерсти и устраивает загон для животных в разрушенных покоях, где великий Соломон отдыхал от государственных забот и размышлял о тщете мира, который дал ему все, кроме покоя.

Из города Пальм мы отправились на юг в Дамаск, и там я услышал от финикийского купца, который только что прибыл из Гаввафы[7], новости столь странные и озадачивающие, что они быстро придали определенную форму тем смутным планам, которые я составил, услышав рассказ Амрака о Гудрун. Купец посетил нас вечером того дня, когда я прибыл в город, чтобы показать моей госпоже какое-то любопытное золотое изделие, купленное им у торговца из Бозры[8], который привез его по морю из далекой страны на Востоке, которую вы теперь называете Индией.

Тогдашние торговцы были точно такими же, как и во все другие времена — проницательными, практичными, напористыми людьми, всегда готовыми получить прибыль, а так как моя слава бежала впереди меня, и страх перед именем Ассирии заставлял людей смотреть с готовым благоговением на того, кого Великий царь называл другом, можете поверить, что, где бы я ни останавливался на этом торговом пути, сообразительные финикийцы никогда не медлили с тем, чтобы оказать мне услугу и найти возможность облегчить мой кошелек с золотом Тиглата.