Джордж Эффинджер – Марид Одран (страница 154)

Нашиб только закрыл глаза. Я никогда раньше не видел такой боли на лице мужчины. Мне показалось, что он прямо здесь упадет в обморок.

Мы отнесли Нуру к могиле. Две женщины принесли белую простыню и завернули в нее Нуру, как в саван. Они оплакивали ее и молились. Хассанейн и Абу Ибрагим, дядья Нуры, опустили ее в могилу, и шейх помолился за нее. Теперь оставалось только засыпать могилу и отметить место несколькими камнями.

Мы с Хассанейном смотрели, как Хиляль и бен-Турки заканчивают работу. Никто из нас не произнес ни слова. Я не знал, о чем думает шейх, но спрашивал себя, почему так много людей видят в убийстве способ решения проблем? Неужели в густонаселенном городе или в пустыне жизнь стала такой невыносимой, что чья-то смерть может сделать ее лучше? Или где-то в глубине души мы уверены, что ничья жизнь не стоит столько, сколько наша собственная?

Когда два молодых человека закончили свое печальное дело, к нам подошел Фридландер-Бей.

— Да будет с ней мир и благословение Аллаха, — сказал он. — Шейх Хассанейн, твой брат бежал.

Хассанейн пожал плечами, словно он предвидел, что это случится.

— Он хочет умереть в пустыне, а не от моего меча. — Он потянулся и вздохнул. — И все равно мы должны его выследить и привести назад, ежели будет на то воля Аллаха. Трагедия еще не окончена. 

Глава 8

Хотя мне и не хочется этого признавать, но время, что я прожил среди Бани Салим, изменило мою жизнь. Я был почти уверен в этом. В полудреме покачиваясь в седле Фатмы, я думал о том, как все будет, когда я вернусь в город. Особенно мне нравилось воображать, как я ворвусь к Реда Абу Адилю и горячо поцелую его, так, как сицилийские отцы отмечают поцелуем жертву. Затем я непомнил себе, что Абу Адиля трогать нельзя, и стал думать о другом.

Кому мне больше всего хочется свернуть шею? Хаджару? Это вне всякого сомнения, но просто прикончить лейтенанта не доставит мне настоящего удовольствия. Я уверен, Фридландер-Бей ждет, что я буду целить выше.

Муха села мне на лицо, и я в раздражении смахнул ее. Потом открыл глаза: посмотреть, не изменилось ли чего, но все было как прежде. Мы все так же медленно, вперевалку ехали по песчаным горам, называемым Урук-аш-Шайба. Это и вправду были горы, а не просто холмы. Я представить себе не мог, что дюны могут быть такими высокими. Песчаные пики Урук-аш-Шайбы вздымались на шесть сотен футов и тянулись до восточного края горизонта, как застывшие волны солнечного света.

Нам иногда трудно было заставить верблюдов подниматься по задним склонам этих дюн. Часто приходилось спешиваться и вести животных в поводу. Верблюды постоянно жалобно ревели, иногда нам даже приходилось облегчать им ношу и самим нести припасы. Песок на склонах был мягким по сравнению с плотным, слежавшимся песком равнины, и даже верблюдам с их твердым шагом было непросто перебираться через высокие гребни. Кроме того, на подветренной стороне, которая, естественно, была куда круче, животным грозила опасность упасть и серьезно повредить ноги или спину. Если бы такое случилось, это стоило бы нам жизни.

Нас было шестеро. Я ехал вслед за Хассаней-ном, который был нашим негласным предводителем. Его брат, Абу Ибрагим, ехал вместе с бен-Мусаидом, а Сулейман бен-Шариф — с Хилялем. Когда мы в очередной раз остановились отдохнуть, шейх сел на корточки и нарисовал на песке грубую карту.

— Здесь путь от Бир-Балаг до источника Кхаба и Мугшина, — сказал он, рисуя кривую линию с юга на север. Справа, примерно в футе от нее, он нарисовал другую линию, параллельную первой. — Здесь Оман. Возможно, Нашиб думает, что сможет просить защиты у эмира Омана, но если так, он жестоко ошибается. Эмир Омана слаб, он сидит под пятой эмира Муската, а тот — ярый сторонник исламского правосудия. Нашиб проживет там не дольше, чем если бы он просто вернулся к Бани Салим.

Я ткнул в пространство между пустынной тропой и границей Омана.

— А здесь что? — спросил я.

— Мы только что вошли сюда, — сказал Хасса-нейн. Он похлопал по песку медового цвета. — Это Урук-аш-Шайба, высокие песчаные дюны. А за ними кое-что похуже. — Он провел ногтем большого пальца по песку в сторону оманской границы. — Умм-ас-Самин.

Это означало Матерь яда.

— Что это за место?

Хассанейн поднял на меня взгляд и прищурился.

— Умм-ас-Самин, — повторил он, словно само это название все объясняло. — Нашиб мой брат, и, сдается, я угадываю его планы. Я уверен, что он направляется сюда, поскольку сам выбрал себе смерть.

Я кивнул.

— Значит, поэтому ты не слишком стараешься поймать его?

— Если он ищет смерти в пустыне, я ему это позволю. Но в то же время мы должны быть готовы отрубить ему голову, если он вместо этого попытается бежать. Мусаид, возьми своего сына и поезжай к северным пределам Умм-ас-Самин, — обратился он к своему брату. — Бен-Шариф, ты с Хилялем поедешь на юг. Мы с этим благородным

горожанином будем преследовать Нашиба до края зыбучих песков.

Так мы разделились, договорившись присоединиться к остальным Бани Салим в Мугшине. Времени у нас было немного, поскольку в Урук-аш-Шайбе не было колодцев. У нас была только та вода, которую мы везли с собой в козьих бурдюках, чтобы продержаться, пока не поймаем Нашиба.

На исходе дня я остался наедине со своими мыслями. Хассанейн не был разговорчивым человеком, да и говорить нам было почти не о чем. Я многому от него научился. Мне казалось, что в городе я иногда сам парализовал себя, раздумывая над всякими «правильно» и «неправильно» и тем серым сумраком, что лежит между ними. Это было своего рода слабостью.

Здесь, в Песках, все было проще. Слишком долгое промедление могло оказаться смертельным. Я дал себе слово, что, когда вернусь в город, буду пытаться думать по-бедуински. Я буду вознаграждать за добро и карать за зло. Жизнь слишком коротка, чтобы искать оправдания человеческим поступкам.

Фатма споткнулась и сразу же выправилась. Сбой в ее походке пробудил меня и напомнил, что у меня есть более насущные проблемы. И все равно я не мог отделаться от ощущения, что этот урок я получил по воле Аллаха. Убийство Нуры словно научило меня чему-то важному.

Но я не понимал, почему Нура доложна была умереть ради этого. Если бы я спросил об этом глубоко религиозного Фридландер-Бея, он только пожал бы плечами и сказал: «Так было угодно Аллаху».

Такой ответ меня не удовлетворял, но другого я не получил бы. Разговор на эти темы всегда скатывается к детским рассуждениям насчет того, почему Аллах допускает существование зла.

Хвала Аллаху непостижимому!

Мы с шейхом Хассанейном ехали до заката, затем остановились и разбили лагерь на маленьком плоском пятачке между двумя дюнами. Я слышал, что лучше ехать ночью, а жарким днем спать, но Бани Салим чувствовали, что вернее будет поступать вопреки общему мнению. К тому же Фатме днем изрядно досталось — верблюдице было непросто удерживать равновесие даже тогда, когда они видела, куда ступает. В темноте началась бы игра с опасностью.

Я разгрузил Фатму и привязал ее длинной цепью, которая позволила ей самой отыскать свой скудный ужин. Нам пришлось ехать налегке, поэтому наш ужин был лишь немногим лучше. Мы сжевали по три полоски вяленой козлятины, пока Хассанейн готовил на маленьком костерке мятный чай.

— И сколько нам еще ехать? — спросил я, глядя в мерцающее пламя.

Он покачал головой:

— Трудно сказать, ведь мы не знаем планов Нашиба. Если он действительно пытается пересечь Умм-ас-Самин, то завтра в полдень наш поход будет окончен. Если он надеется сбежать от нас — а этого он сделать не может, поскольку если он не найдет воду, то погибнет, — мы окружим его с трех сторон, и может статься, произойдет жестокая схватка. Но я надеюсь, что мой брат в конце концов изберет честный конец.

Чего-то я во всем этом не понимал.

— О шейх, — сказал я, — ты назвал Умм-ас-Самин зыбучими песками. Я думал, что они существуют только в голошоу да еще где-нибудь в джунглях.

Хассанейн издал короткий лающий смешок.

— Я никогда не видел голошоу.

— Ну, зыбучие пески обычно выглядят как вязкая грязь. Если бы ты мог ходить по воде, то даже тогда у тебя под ногами было бы более плотное основание. Зыбучие пески засосали бы тебя мгновенно.

— Засосали? — спросил шейх. Он нахмурился. — В Умм-ас-Самин погибло много народу, но никого из них не засосало. Самое подходящее слово — провалились. Зыбучка — это топкое болото непригодной к питью воды, покрытое кристаллической соляной коркой. Соль намывают потоки с холмов на оманской границе. В некоторых местах эта корка может выдержать вес человека. Однако ее не видно, потому что сверху на соль наносит песок. Издали Умм-ас-Самин кажется спокойной, твердой равниной на краю пустыни.

— Но если Нашиб попытается ее пересечь…

Хассанейн покачал головой.

— Да сжалится Аллах над его душой, — сказал он.

Это напомнило всем, что мы забыли о вечерней молитве, пусть всего на несколько минут. Мы расчистили небольшой участок пустынной земли и совершили ритуальное омовение песком. Мы помолились, и я добавил еще моление о благословении для души Нуры и руководства для всех нас. Пора ложиться спать. Я был измучен.

Всю эту беспокойную ночь мне снились странные сны. Я до сих пор помню один: я видел мощную фигуру отца, который делал мне суровое внушение насчет того, что в пятницу надо ходить в мечеть. Отец не разрешил бы мне выбрать какую-нибудь старую мечеть, это должна была быть та мечеть, в которую ходил он сам. Лишь проснувшись, я понял, что это был вовсе не мой отец, это был Джирджи Шакнахьи, мой напарник в то недолгое время, когда я служил в полицейском департаменте.