Джордан Проссер – BIG TIME: Все время на свете (страница 7)

Аш передает ей водку со льдом, Тэмми пиво, Шкуре содовую, а мне бокал вина, и какое-то мгновение мы наблюдаем за дракой, завязавшейся на заднем дворе. Мельбурнские богатенькие детишки, из Гимназии[11], в рубашечках-поло и с «рыбьими хвостами» метамфетаминщиков на головах. Крупные ботинки, крупные машины, мелкие мечты. Хер знает, из-за чего им драться.

Поближе к кладовке протискиваются Зандер и его младший братец. Клио слушает у кухонной стойки. Фьють маячит у холодильника. Ладлоу суют поднос «картофельных самоцветов»[12] в духовку, и начинается неофициальная свалка группы.

Тэмми спрашивает, откуда они узнали, что идет Джулиан. Никто толком и не знает, от кого на самом деле пошел этот слух.

– Кто-нибудь от него что-нибудь слышал после той открытки из Панамы? – спрашивает Зандер.

– Я еще одну после той получил, – говорил Шкура.

– Ну ни хера себе, – отвечает ему Зандер. – Когда это крысеныш тебе открытку послал?

– Несколько недель назад? Она была слегка погнута, а также сильно зачищена, но он сказал, что забронировал себе рейсы. Звучало бодро.

Разумеется, Шкура был не вполне честен; никакой второй открытки не было. У Шкуры имелся предоплаченный телефон «ВольноСети», который он применял для периодической связи с Джулианом за последний год, надеясь смягчить удар, когда Джулиан вернется домой и осознает, что его собственная банда, по сути, пыталась выставить его вон.

– Но сохранится ли в нем эта бодрость? – спрашиваю я. – Будет ли он бодр насчет… всего? – Я помахиваю винным бокалом, как волшебной палочкой контекста. «Все», само собой, означало: новый альбом (задуманный втайне), аранжировки (без упора на бас), тексты (с единственным автором) – и еще это означало Аша и Ориану.

Ладлоу замечают, к чему я клоню.

– Ага, в смысле… знает ли он про… всё всё?

– Знает, – отвечает Ориана, целуя Аша в висок. (Она знала о предоплаченном телефоне Шкуры и попросила его передать всю информацию еще много месяцев назад.)

Пони предполагает, что сессии по записи нового альбома будут сосать. Как и его старший брат, он терпеть не может межличностных напрягов, невзирая на то, что способности и того и другого генерят их в избытке. Зандер повторяет то, что все и так уже знают:

– Аш, ты себе жопу до кости, блядь, сносил на этих аранжировках. А поэтому он не может просто вплыть сюда и рассчитывать, что может как-то повлиять на все, как это было раньше.

– Не-а, – поддакивает Пони.

– В смысле, нельзя явиться и ожидать, будто все будет типа тем же самым.

Шкура говорит:

– Нет, совершенно точно. И я думаю, что после того, как нам удастся сверить часы и наверстать упущенное, замерить температуру, все наши температуры замерить, когда у нас будет возможность оценить зал, так сказать, то, возможно, и получится откровенный разговор.

Шкура опять выжидает. «Лабиринт» дал ему совершенно ясно понять, что на этом этапе, пока они еще не готовы нажать на спуск с АШем, каких бы то ни было изменений личного состава следует избегать во что бы то ни стало. Следует заслужить такого рода внутренние свары и личные раздоры, какие определяли такое множество знаменитых рок-подразделений. Нельзя просто съездить прокатиться после всего одного альбома. «Лабиринт» сказал, что так публике будет трудно выковать «осмысленную связь» с группой, поставив под сомнение весь с таким трудом заработанный магарыч от первого альбома. На самом же деле это означало вот что: они напечатали чертову кучу мерча, и на нем везде светилась физиономия Джулиана.

– Нам просто нужно отстаивать свою музыку, – говорит Аш. – Проще некуда. Нам нужно сказать: да, это новое направление, но важное. Верно?

– Совершенно, – подтверждает Зандер, счастливый оттого, что приверженности изложены так ясно.

– Абсолютно, – поддакивает Пони, вообще-то не охваченный поставленным вопросом, но все равно желающий озвучить свою поддержку.

– Ты лицо группы, – говорит Тэмми.

– А Шкура прикрывает нам спину, – заявляет Аш, хлопая Шкуру по плечу. – Плюс к тому – нас любит лейбл.

– Они да, – вставляет Шкура, счастливый оттого, что может подчеркнуть хотя бы это. – Не просто «Приемлемыми» они вас считают, а прямо насущными! – Эту шутку он и раньше уже шутил.

– Будем, – говорит Аш.

Все отзываются хором:

– Будем, – чокаясь посудой.

И тут Ориана говорит:

– Джулиан.

Потому что Джулиан идет прямо к ней, отпихнув в сторону Зандера и пересекши кухню, тянется к ее запястью и хватает его, шлепком отгоняет Аша, когда тот пытается вмешаться, не обращая внимания на вопли Клио и мои «эй-эй-эи», после чего дергает Ориану на кафельный пол за секунды до того, как в окна над мойкой вплывает вычурный терракотовый горшок.

Бьется стекло, бьется горшок. От глины трескаются плитки на полу и повсюду рассыпается земля. Снаружи какой-то пацан из Гимназии воет:

– Ой, бля-а! – и делает ноги.

Ориана смотрит на разбившийся на полу горшок, не испуганно. Ориана вообще редко пугалась, предпочитая, когда б это ни было возможно, вместо этого быть просто любопытной. Поднимает взгляд на Джулиана, с кем познакомилась полдесятилетия назад за сценой на битве рок-групп и кого полюбила почти сразу же, а теперь не видела почти полный год, и говорит:

– Ты увидел.

– Блядский ужас, – буркает Зандер, поскальзываясь на грунте. – Умеешь ты выйти на сцену, а, кореш?

– Эй, Зан, – отвечает Джулиан. – Эй, все.

Тэмми подваливает обняться.

– Здо́рово тебя видеть, чувак.

Аш говорит:

– Эй, Жюль.

Джулиан поворачивается к нему. Лишь краткий миг оценивают они друг друга. А затем обнимаются, обмениваясь парой крепких тумаков по спинам, и вся кухня выдыхает.

То была последняя домашняя гулянка, на которую вообще соберутся «Приемлемые». Где чуваки карабкались по стенам в переулке снаружи лишь для того, чтобы посидеть на крыше и полюбоваться видом на луну. Где чувихи под самопальной кислотой цеплялись за стены ванной 1970-х, визжа оттого, что орнаменты на плитке расплывались и стекали вниз у них на глазах. Где Ладлоу плавали из комнаты в комнату, щелкая «полароиды» и раздавая всем картофельные самоцветы, фаршированные блинчики, профитроли с карри и мини-пирожки с мясом. Веганские лакомства. Встреча Востока и Запада. Кто-то принес панеттоне – за два месяца до Рождества, – и его передавали по кругу и бережливо обгладывали, пока не переделали в футбольный мяч. В спальнях наверху нашаривались упаковки презервативов, а с персидских ковров через бумажные полотенца торопливо всасывалось пролитое пиво. На заднем дворе при свечах читали стихи и, не закончив фразу, давились рвотой. Из всех собравшихся Шкура был самым старшим, а это означало, что кому же знать, как не ему: если когда-нибудь поймаешь себя на том, что задаешься вопросом, когда оно произойдет, это означает, что ты, скорее всего, уже в нем. Та жизнь, которую воображал, есть та жизнь, которая нынче у тебя и есть: хватит заглядывать вперед и начинай уже оглядываться по сторонам. Та гулянка, какую тебе обещали, та взрослость, к которой так стремился, – ты уже в самой гуще всего этого. Прямо сейчас. Ты уже тут.

Той ночью в доме у родаков Зандера и младшего братца Зандера – моложе, милее и свободней, чем тогда, мы никогда не будем.

Джулиан разговаривает с Клио, по которой всегда сох, хоть и был с Орианой. Наша тайная шуточка про Клио: однажды из нее получится обалденная богатая старуха. Юность ей совершенно без толку. Видеть Клио с ежиком крашеных волос, в каких-то развевающихся ситцевых одеяньях, в асимметричных очках и с тростью слоновой кости, когда она отчитывает лакея на каком-нибудь благотворительном ужине, – это как прекрасное сбывшееся пророчество. Так, как сейчас, ей в собственной коже неуютно. Идеи слишком велики для ее тела. Рот слишком медленен для ее ума. Клио жалеет, что приходится «разговаривать» с «людьми», чтобы «объяснять», что́ она «чувствует», – но, как ни печально, это остается первоосновным методом.

Недавно Клио получила грант от Министерства транспорта, инфраструктуры, рыболовства и культуры, но у нее возникли сомнения насчет собственного проекта.

– Это видеоработа, озаглавленная «Автопортрет при наблюдении за „Титаником“ (задом наперед)». Автопортрет – потому что мне интересно наблюдать за наблюдающим. «Титаник» – потому что это один из определяющих пунктов в кинематографе конца двадцатого века, нечто вроде зенита художественного выражения, проявившегося в семидесятых. А «задом наперед» – потому что, если проигрывать фильм от конца к началу, никакого нарушения авторских прав не будет.

Джулиан считает, будто она имеет в виду, что зрители ее работы станут смотреть весь фильм «Титаник» 1997 года от конца к началу. Клио объясняет, что нет, публика смотрит на нее, смотрящую его.

– Но длиться это будет весь «Титаник». Три часа и четырнадцать минут.

– Клево, – говорит Джулиан, внезапно немного менее чем присутствуя в разговоре. Он заметил, как из кухни на него пялится Ориана.

– И я буду есть попкорн. И «кислые ленточки»[13]. И пить лимонад из громадной бутыли. Просто нажираться буду, пока харя не треснет. Вот что люди раньше делали в кино: просто набивали брюхо. Пиршество для глаз. Пиршество для чувств. Пиршество для утробы. Соль и сахар, искусственные красители и искусственные вкусы, искусственные люди и искусственная эмоция. Мелодрама! Сейчас она мертва. Теперь все – сплошь соцреализм. Но раньше это было самое оно.