Джордан Питерсон – Карты смысла. Архитектура верования (страница 90)

В мифологическом представлении изначальное райское состояние обычно нарушается роковым поступком человека, которым он противопоставляет себя небесному источнику существования. Это противодействие болезненно и часто изображается как ужасная ошибка или грех. Тем не менее происхождение жизненного опыта и истории, то есть самого бытия, оказывается неразрывно связанным с такой оппозицией. Первоначальное райское состояние, хотя и характеризуется абсолютным единением, тем не менее, кажется парадоксально ущербным. Оно сулит страдание от неопределенности небытия и указывает на нехватку самой реальности:

Нечто бесформенное, но совершенное, существовало прежде неба и земли;

Без звука, без материи,

Ни от чего не зависящее, неизменное, всепроникающее, непреходящее,

Словно матерь всего сущего под небесами[437].

Такое небытие является неизбежным следствием отсутствия ограничений или противопоставления. Оно отбирает то, что составляет начальную точку отсчета, и, следовательно, лишает его существования. Как место (предыдущее состояние невинности) рай несет отпечаток беззаботности, ценность которой умаляется сравнительной нереальностью такого бытия. Ничто еще не распалось на части в Эдемском саду – не разделилось (полностью) на составные элементы. Однако то, что неотличимо друг от друга, не является двумя разными вещами, и одна вещь без каких-либо опознавательных черт может и не существовать.

Рай – это мир до того, как он стал осознанным. Там нет страданий и смерти, потому что там нет никого определенного, кто мог бы страдать или осознать природу и смысл субъективного бытия, которые появляются при отделении от единого целого. Первый прародитель-гермафродит обитает в этом месте до разделения на мужа и жену[438]; и существует неосознанно даже после этого разделения:

И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились (Бт. 2:25).

«Познать» наготу и устыдиться ее – значит почувствовать незащищенность, слабость и уязвимость. Человек, открывшийся перед толпой и миром, тут же ощущает ущербность своего существования, которая будет ему неопровержимо и болезненно продемонстрирована. Не осознавать наготы – не иметь самосознания – значит гораздо меньше беспокоиться и при этом гораздо меньше «быть». Райский мир ребенка более бледный и расплывчатый, чем мир взрослого. У малыша меньше обязанностей и забот. Детство обладает очарованием, которого не хватает в зрелости, по крайней мере, с определенной, сложившейся точки зрения. Но, в отличие от взрослого, ребенок ужасно уязвим, хотя он не осознает своей слабости и не испытывает мук до тех пор, пока это состояние трагически не проявится. Взрослый же, напротив, знает, что может пострадать, и постоянно тяготится этим знанием. Его обостренное сознание (то есть самосознание) помогает устоять на пути выживания (даже если он должен беспокоиться о будущем). Как и мир младенца, рай несовершенен, и в то же время он находится под угрозой.

Отделение света от тьмы, порожденное Логосом – Словом, – равносильно появлению сознания. Оно дает начало человеческому опыту и исторической деятельности, которые представляют собой реальность, во всех смыслах. Это прообраз и основная предпосылка детальной проработки и описания более различимых притягивающихся и отталкивающихся пар противоположностей:

В начале сотворил Бог небо и землю.

Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою.

И сказал Бог: да будет свет. И стал свет.

И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы (Бт. 1:1–4).

Свет и тьма составляют мифическую целостность, парадоксальное единство порядка и хаоса, из которого появились изначальные элементы материальной Вселенной. Свет – это озарение, вдохновение; тьма – невежество и вырождение. Свет есть взошедшее солнце, вечный победитель бесконечно повторяющейся битвы со змеем ночи, спаситель, мифический герой, избавитель человечества. Это король металлов – чистое и нетленное золото, символ ценности цивилизации. Это Аполлон, божество просветления, ясности и сосредоточенности, дух, противостоящий темной материи, яркая мужественность, контрастирующая с мрачной и бессознательной женственностью. Свет – это Мардук, вавилонский герой, бог утра и весеннего дня, который выступает против Тиамат, чудовищной богини смерти и ночи; это Гор, который борется со злом и спасает плененного отца; это Христос, который побеждает смерть, преодолевает прошлое и уравнивает всех людей с божественным Логосом. Существующие в свете рождаются, живут и получают искупление, а отошедшие от него выбирают путь зла – духовную смерть – или полностью погибают телесно.

Миф приравнивает возникновение материальной Вселенной к отделению света от тьмы из-за аналогического или метафорического тождества между этим действием и таинственным разграничением сознательного опыта и бессознательного неведения. Познание и день так же неразрывно связаны, как забвение и ночь. Темнота накладывает серьезные внешние ограничения на бодрствующий дух, устраняя или притупляя чувства времени и пространства. Чернота ночи возрождает неведомые силы и бесконечно подчиняет человека страхам, все еще непостижимо заложенным в опыте:

Святая ночь на небосклон взошла, И день отрадный, день любезный, Как золотой покров, она свила, Покров, накинутый над бездной. И, как виденье, внешний мир ушел… И человек, как сирота бездомный, Стоит теперь и немощен и гол, Лицом к лицу пред пропастию темной. На самого себя покинут он — Упразднен ум, и мысль осиротела — В душе своей, как в бездне, погружен, И нет извне опоры, ни предела… И чудится давно минувшим сном Ему теперь все светлое, живое… И в чуждом, неразгаданном, ночном Он узнает наследье родовое[439].

Сознание исчезает во сне под влиянием неконтролируемых и безличных внутренних сил. Точно так же ночь окутывает день, подчиняясь внешним законам космоса[440]:

…основная метафора, лежащая в основе «начала», на самом деле вовсе не рождение. Скорее это момент пробуждения от сна, когда исчезает один мир и возникает другой. Такой процесс цикличен: люди знают, что в конце дня вернутся в мир сна, но в то же время им кажется, что они преодолевают некие пределы: сознание «поднимается» из нереального в реальный или по крайней мере более реальный мир. Гераклит определил такое пробуждение… как переход из мира, где у каждого есть свой «Логос», в мир, где царит общий «Логос». Книга Бытия представляет процесс творения как внезапное создание мира посредством членораздельной речи (другой аспект Логоса), сознательное восприятие, свет и стабильность. С метафорой пробуждения могут быть связаны сосредоточенность на днях и использования таких повторяющихся фраз, как «и был вечер, и было утро: день один», даже до того, как с сотворением солнца появился привычный нам день[441].

Вре́менное состояние ночного небытия похоже на более абстрактную ситуацию, теоретически преобладающую до (?) зарождения осознания как такового, когда не было ни субъекта, ни объекта, ни опыта вообще, но тихо дремала возможность их появления.

В Эдемском саду нет страдания. В этом состоянии вообще не существует вещей. Миф, по-видимому, приравнивал противопоставление, необходимое для бытия, к появлению и эволюции конечного субъекта, который выступал в роли зеркала Бога для всего сотворенного. В мифическом мире само существование опыта – прошлого, настоящего и будущего – зависит от присутствия наблюдателя, ограниченного пространством и временем. Таким образом, предметы и явления возникают в области индивидуального исследования, выделяются из остальных вещей и обретают краткое существование, прежде чем сталкиваются со своими противоположностями и навсегда исчезают. В Мидраше (разделе Устной Торы) есть похожее утверждение о том, что «Бог и человек в некотором смысле близнецы»[442]. Так же считает современный физик Джон Уилер:

В элементарных квантовых процессах наблюдение, фиксация или участие наблюдателя, как бы мы это ни называли, играет существенную роль в придании «осязаемой реальности» происходящим событиям. [Парадоксально]: Вселенная существует где-то «там, за пределами», независимо от того, установлен этот факт или нет, но, если он не установлен, Вселенной там не существует[443].

С общепринятой точки зрения объективные вещи существуют сами по себе. Но такая позиция отрицает необходимость появления наблюдателя, который рассматривает вещи под определенным углом и сводит неопределенную виртуальность к существующей действительности. Миф не делает такой ошибки и не приравнивает присутствие и становление бытия к возникновению сознания и самосознания[444]. Это позволяет мифическому воображению поместить человека в центр Вселенной и провести аналогию между ним и силой, создающей порядок из хаоса.

Мифический мир, возникающий в процессе исследования, можно рассматривать как неожиданное первичное свойство соотнесения с самим собой, то есть взаимодействия между космосом как субъектом и объектом. Миф отождествляет начало с рождением света, с появлением сознания, а Вселенную – с миром опыта. Он предполагает, что реальное заключает в себе субъективное. На первый взгляд, это допущение идет вразрез с современным восприятием с помощью органов чувств, основанным на исторически новом предположении о том, что объективный материал реален сам по себе, а субъективный опыт, который фактически поставляет исходные данные для осмысления окружающей действительности, является лишь незначительным сопутствующим явлением. Однако дело в том, что системы, соотносящиеся сами с собой (представляющие бытие как субъект и объект одновременно), характеризуются появлением неожиданных, качественно уникальных свойств. Мир как субъект (то есть человек) – явление чрезвычайно сложное, гораздо более сложное, чем все остальное (за исключением других субъектов). Мир как объект едва ли менее загадочен. Разумно рассматривать взаимодействие этих двух факторов как нечто еще более примечательное. Мы думаем: сначала материя, потом субъект, предполагая, что материя есть то, что существует в отсутствия понимания. Но мифологическую «первичную материю» (нечто более универсальное, чем материя в современном понимании) нельзя определить как обычную субстанцию, ведь она является источником всего объективного и субъективного (материя и дух, объединенные в сущность). С этой точки зрения сознание принципиально важно для мира опыта – оно так же непреложно, как и сами вещи. Поэтому мифологию не стоит считать обычным суеверием, за пределы которого нужно выйти, или рудиментом современной мысли.