– Спасибо, но я должен позаботиться о своей драгоценности. Может, увидимся позже?
Друг посмотрел на него как на сумасшедшего. Но дела ждать не будут, поэтому он просто пожал плечами и сказал:
– Ладно, Джон. Увидимся позже.
И побежал дальше по дороге.
Через некоторое время пришел еще один друг.
– Джон! Рад тебя видеть! Я возвращаюсь в университет! Сколького все мы еще не знаем! Сколько великих дел мы можем совершить! Мир полон нерешенных проблем! Мне бы не помешала компания! Хочешь пойти со мной?
Человек подумал, что это хорошее предложение, но друг слишком торопил его. Кроме того, стоять на обочине с камнем в руках было тяжело, это отнимало все силы. Поэтому он ответил другу:
– Спасибо, но я должен заботиться о своем сокровище. Посмотри, какая прелесть! Может, увидимся позже?
Друг посмотрел на него как на сумасшедшего. Но дела ждать не будут, поэтому он просто пожал плечами и сказал:
– Надеюсь, у тебя все будет хорошо. До скорого!
Шли годы, друзья приходили и уходили, камень становился тяжелее, но человек все больше и больше привязывался к нему. Только никто, казалось, не замечал его красоты. Люди куда-то спешили, постоянно говорили о своих планах.
И ни у кого не было большого сверкающего рубина.
Похоже, никто не смог получить такую драгоценность.
Но ведь хоть кто-то должен был похвалить его! Хотя бы сказать: «Отличный рубин, Джон. Жаль, что у меня такого нет». Но этого не случилось.
И вот однажды на дороге появился худой сутулый незнакомец с сединой в волосах, хотя на вид и не очень старый. Он бережно нес большой грязный валун и потому шел очень медленно.
Необычный странник приблизился и взглянул на Джона. Потом усмехнулся и сказал:
– Почему ты стоишь с уродливым тяжелым булыжником в усталых старых руках? Ты выглядишь очень глупо. Держу пари, ты хотел бы иметь такой же большой рубин, как у меня!
Джон подумал: «Как заблуждается этот бедолага. Ведь это у меня рубин, а он несет валун».
– Простите, но вы глубоко ошибаетесь. Рубин у меня. Как-то раз я встретил маленького карлика на обочине, и он продал мне свое сокровище. Я все еще плачу ему, но цена невысока! А вот ты несешь обычный камень!
Усталый путник раздраженно проворчал в ответ:
– Я не знаю, в какую игру ты играешь, уважаемый. У тебя – камень. У меня – драгоценность. Мне ее продал тот самый карлик, которого ты описал. Этот самоцвет единственный! Я ношу его двадцать лет и никогда не отпущу!
– Я свой тоже ношу двадцать лет, – возмутился Джон. – Моя драгоценность не может быть простым булыжником!
Так у кого сокровище, а у кого грязный валун? Они все спорили и спорили.
Вдруг откуда-то снова появился карлик, как будто никогда и не уходил! Только на этот раз он выглядел крупнее, краснее, и его грозный смех звучал как звон цепей.
– Прекратите спорить! Никогда не видел такой жалкой парочки людишек. Вы оба несете обычные камни. И если бы у вас хватило ума опустить их хоть на секунду, вы бы все поняли! Ну что ж, по крайней мере, вы были прилежны. Я сыграл злую шутку, и как-то мне не по себе… Итак, пришло время платить по счетам. Хотите получить по заслугам?
Джон и тощий незнакомец энергично закивали. «Наконец-то!» – подумали они.
– Вы еще ничего не видели. Бросайте камни!
Джон и тощий незнакомец повиновались. Ударившись о землю, булыжники раскололись пополам. Оттуда хлынуло полчище голодных белых червей. Они набросились на людей и сожрали их целиком, а те лишь метались и кричали.
Вскоре от спорщиков не осталось ничего, кроме пары костей. Маленький карлик подобрал их и сошел с дороги. Он сел у полого бревна и начал отбивать ритм.
Карлик барабанил и ждал, напевая какую-то странную песенку:
«Картина с яствами
Накормит голодных,
Образ добра
Подарит здоровье.
Зачем ходить за тридевять земель?
Зачем трудиться?
Улыбайся, это пригодится!
Успех в конечном счете —
Лишь причуда!
Жизнь нереальна —
Вот мое посланье.
Все будет очень просто,
И к тому же
Кому вообще охота жить?»
Именно убеждение в необходимости жертвоприношения лежит в основе хорошо известного, но такого непонятного таинства причащения у христиан (точнее, поведение, характерное для этого обряда, предшествовало четкому оформлению этой теории). Христианский герой – Христос – есть дух, добровольно прошедший крестные муки, страдание, смерть и погребение, то есть предавший себя Ужасной Матери. Его главное достоинство – это смирение, что в данном контексте является очень парадоксальным определением. Высокомерие есть вера в собственное всеведение. Героическое смирение, противопоставленное такому высокомерию, символизирует признание того, что человек постоянно ошибается, и веру в то, что любую ошибку можно исправить (встретиться лицом к лицу с неизвестным и, как следствие, изменить ошибочное убеждение). Поэтому «смиренный» означает «превосходящий догму» (поскольку дух человека выше законов, управляющих его поведением). Тело Христово (представленное в евхаристии пшеничной облаткой – хлебом вечной жизни) является воплощенным вместилищем духа искупительного божества. Участники таинства проглатывают, то есть принимают в себя, это тело, отождествляясь с Христом, вечно умирающим и воскресающим Богом (солнцем). Этот благоговейный обряд символизирует развитие умозрительного абстрактного представления о неизменной составляющей духовного облика (любого) человека – героического образа, Слова – индивидуально смертного, но мифически вечного деятельного участника процесса созидания, приспособления и искупления, обреченного на постоянное роковое столкновение с грозной и многообещающей новизной.
Ритуальный акт соприкосновения с неизвестным проводится, чтобы одновременно успокоить природу-разрушительницу или свести к минимуму ее воздействие и воззвать к ее милосердию. С современной точки зрения можно было бы сказать (гораздо более образно), что добровольное осторожное исследование угрожающего неизвестного составляет предпосылку для его превращения в нечто многообещающее (или, по крайней мере, обыденное) благодаря изменению поведения или толкования происходящего. Сейчас мы рассматриваем новый опыт как перемену субъективного состояния. Донаучный ум не видел четких и ясных различий между субъектом и объектом, уделял больше внимания побудительному значению происшествия и просто отмечал, что страх перед новизной отступил (потому что исследователь проявил мужество или оказалось, что изучаемая вещь сулит благо).
Ритуальное жертвоприношение было ранним (необобщенным поведенческим) вариантом воплощения героизма, веры в силу личности. В те времена считалось, что добровольное соприкосновение с неизвестным (или уничтожение чего-то самого любимого) является необходимым предварительным условием (1) для появления благодатной богини и (2) для продолжения успешной адаптации. Физическая жертва (в ритуальном каннибализме) или ее образ в религиозной церемонии (например, в богослужении) означали уподобление культурному герою. Они представляли собой неосознанную попытку воплотить героическую сущность, развеять страх смерти и тьмы, парализующий общество, укрепить человека и его окружение перед встречей с самим неизвестным. Герой сначала разыгрывал жертвоприношение, затем этот обряд представлялся более абстрактно в драматическом действе или рассказе. В еще более отвлеченных повествованиях о героической жертве появился образ щедрой богини, способной осыпать дарами своего вечного возлюбленного и ребенка – человека.
Личность, готовую пойти на самоуничтожение (выражаясь более абстрактно, перевернуть свой внутренний мир), чтобы получить искупительное знание, можно считать архетипическим олицетворением процесса адаптации как такового. Донаучный ум считал роковое соприкосновение мужественного героя с разрушительным и созидательным женственным неизвестным необходимым условием для постоянного обновления и возрождения человека и общества. Эта мысль столь же великолепна, как и та, что заложена в мифе об Осирисе и Горе. Она дополняет блестящую мораль этого древнего предания. Герой-исследователь, божественный сын известного и неизвестного, мужественно встречает неведомое, соединяется с ним в созидательном союзе, отбрасывая притворство извечного абсолютного знания, собирает новую информацию, возвращается в общину и возрождает традицию. Далее мы рассмотрим именно эту более полную историю.
Божественный Сын: образы познающего и процесс исследования
Восстань, восстань, облекись крепостью, мышца Господня! Восстань, как в дни древние, в роды давние! Не ты ли сразила Раава, поразила крокодила? (Ис. 51:9)
Великий двуполый дракон хаоса – мифическая фигура, которая охраняет сокровище, сокрытое в недрах горы, или прячет в своем логове непорочную принцессу. Это огнедышащий крылатый змей преобразования – неописуемый союз всего, что обрело различия, который постоянно замышляет забрать то, что произвел на свет. Великая и Ужасная Мать, дочь хаоса, уничтожает тех, кто приближается к ней случайно, по неосторожности или с неподобающим отношением, но изливает великие блага на тех, кто любит ее (и поступает соответственно). Великий и Ужасный Отец, сын хаоса, порождает потомство, а затем пытается сокрушить и даже поглотить его. Он – непременное условие существования и препятствие для его успешного развития. Как же нужно действовать перед лицом такого постоянного и многообразного противоречия?
