Джордан Питерсон – Карты смысла. Архитектура верования (страница 53)

Ужасная Мать представляет абсолютную угрозу и бросает вызов человеку. Это богиня тревоги, депрессии и психологического хаоса, которая может причинять боль и убивать. Она – мыслимое воплощение и немыслимая причина ужаса, обнажающая вечную уязвимость смертности и обращающая ее себе во благо. Как ни парадоксально, она же предлагает продолжение жизни за жертвенную смерть и требует примирения, не обещая выживания. Она воплощает в себе потенциал спасения и главную проблему существования; невольно побуждает человека к дальнейшему расширению сознания или налагает ограничения, ведущие в могилу[310]. Великая Мать подталкивает (напоминанием о смертности) к развитию сознания и самосознания и тянет за собой (обещанием искупления). Отождествление смерти с неизвестным навсегда и неизлечимо уничтожило всякую возможность окончательного привыкания – точнее, приспособления – к миру опыта. Поэтому человек всегда останется (неизлечимо) тревожным животным:

Так лоно земли становится ужасной пожирающей людей утробой преисподней, и рядом с плодородным лоном и защищающей пещерой в земле и горе разверзается бездна ада, темная дыра в бездны, пожирающее лоно могилы и смерти, тьмы без света, ничто. Ибо та женщина, что порождает жизнь и все живые вещи на земле, также забирает их обратно в себя, преследует своих жертв, ловит их западнями и сетями. Болезнь, голод, неприятности, война, наконец – ее помощники, и среди всех народов богини войны и охоты выражают человеческое переживание женщины как жаждущей крови. Эта Ужасная Мать – голодная земля, которая пожирает своих детей и жиреет с их трупов; это тигр и гриф, гриф и гроб, поглощающий плоть саркофаг, прожорливо лакающий кровавое семя людей и зверей и, будучи оплодотворен и насыщен, выбрасывает их к новому рождению, швыряя их к смерти, снова и снова к смерти[311].

Ужасное женское начало воплотилось в образах химеры, сфинкса, грифона и горгоны. В них объединились очень разные, но связанные между собой аспекты природы (вселяющие в душу человека ужас и почтение). Образы горгон и похожих на них сестер существовали во всем мире[312]. Например, Коатликуэ, объект жертвенного поклонения и богиня смерти и расчленения у ацтеков, изображалась в ужасающем головном уборе из черепов. Великая Мать как богиня змей почиталась на Крите и в Древнем Риме. Ее образу до сих пор поклоняются на Бали и в Индии. На рисунке 34[313] изображена восьмирукая индийская богиня Кали, сидящая, словно паучиха, в центре огненной паутины. В каждой руке она держит инструмент созидания или оружие разрушения. У нее заостренные фаллические груди, агрессивные, пристальные глаза, а голову венчает тиара из черепов. Вокруг ее талии обвилась змея – символ древней, безличной силы, преобразования и возрождения. Она одновременно пожирает и рождает взрослого мужчину. Древнегреческая горгона Медуза в уборе из змей внушала бесконечный ужас: один ее взгляд навсегда парализовал страхом храбрецов и превращал их в камень.

Рис. 34. Неизведанная территория как Мать-разрушительница

Горгона является поздним отголоском (так сказать, рудиментарным остатком) древней богини, которая одновременно воплощала невероятную плодовитость природы и безжалостное пренебрежение к жизни. Нейропсихологическое описание реакции мозга на неожиданное, как мы уже говорили, – это одно, а мифологическое представление – совсем другое. Рассмотрение образа Великой и Ужасной Матери помогает прийти к пониманию того, от чего именно защищает нас культура (вернее, ритуальное отождествление с умершими). Привычные действия и понятия спасают нас от ужасов воображения (и от вещей, которые порождают первобытный страх). Эти защитные стены так хорошо выполняют свою миссию, что люди легко забывают о смертельной уязвимости (на самом деле мы и возводили их ради такого забвения). Почему же человек закрывает глаза на ужасные образы, порожденные его предками, но при этом так заинтересован в сохранении культуры – верований и связанных с ними шаблонов действий?

Великая Мать в своем грозном обличье – это сила, которая заставляет ребенка плакать в одиночестве, ветви, цепляющие одежду ночного путника в чаще леса. Она неумолимо провоцирует людей на совершение злодеяний – безжалостных изнасилований и зверских убийств – во время войны. Это агрессия без страха и чувства вины, сексуальное желание без ответственности, доминирование без сострадания, жадность без сопереживания. Великая Мать есть фрейдистское Ид, бессознательное, зараженное неизвестным и смертельным ужасом, мухи в трупе котенка. Она – все, что проносится в ночи, царапает и кусает, визжит и воет; она – парализующее смятение, ужас и безумный вопль. Великая Мать скидывает собственных детей, и сама является мертвым зародышем. Она – порождение и воплощение мора и чумы; устрашающий убор из черепов и сам череп. Желая раскрыть ее суть, человек рискует сойти с ума, заглянуть в бездну, сбиться с пути, вспомнить тяжелую травму, вытесненную сознанием. Великая Мать – растлительница детей, голем, монстр под кроватью, болотное чудище, восставший из могилы мертвец, который угрожает живым. Она – прародительница дьявола, чуждого сына хаоса. Она – змея и Ева-искусительница, роковая женщина, насекомое в целебной мази, недиагностированный рак, хроническая болезнь, нашествие саранчи, причина засухи, отравленная вода. Она использует эротическое удовольствие как приманку, чтобы все сущее жило и размножалось. Это готическое чудовище, которое питается кровью живых, волна, размывающая плотину; акула в морской пучине, большеглазый обитатель лесной чащи, рык неизвестного животного, когти гризли и безумный оскал преступника. Великая Мать-разрушительница – звезда каждого фильма ужасов, каждой черной комедии. Она, как крокодил в трясине, подстерегает зазевавшихся невежд. Это тайна жизни, которой никогда не овладеть; и с каждым отступлением ее грозная сила возрастает.

Я видел сон: на берегу бассейна, который также был и рекой, сидела моя бабушка по материнской линии. В реальной жизни она страдала болезнью Альцгеймера и перед смертью впала в полубессознательное состояние. Во сне она тоже была не в себе. Я смутно видел ее гениталии. Она рассеянно поглаживала густую массу волос на лобке, потом подошла ко мне с пучком этих волос, свернутых в нечто, напоминающее большую кисть художника, и сунула ее мне в лицо. Я несколько раз отмахнулся, но не хотел причинить ей боль и в конце концов сдался. Она нежно провела «кистью» по моей щеке и спросила, как ребенок: «Мягкая, да?» Я посмотрел на ее изможденное лицо и ответил: «Да, бабушка, мягкая».

Из-за ее спины появился старый белый медведь и остановился справа от нее, слева от меня. Мы все стояли у бассейна. Зверь чем-то напоминал старую маленькую собачку. Он плохо видел, выглядел жалким и вел себя непредсказуемо: зарычал и замотал на меня головой – у него была такая злая морда, как будто он приготовился кого-то укусить. Медведь схватил меня зубами за левую руку. Мы упали в бассейн, который к тому времени больше походил на реку. Отпихивая медведя свободной рукой, я громко завопил: «Папа, что мне делать?» Потом взял топор, несколько раз сильно ударил зверя по затылку, и тот обмяк в воде. Я попытался вытащить тело на берег. Какие-то люди бросились помогать, но я закричал, что должен справиться сам. Покончив с этим, я пошел вдоль реки. Отец догнал меня и обнял за плечи. Я чувствовал себя измученным, но удовлетворенным.

Неизвестное никогда не исчезает; это постоянный составной элемент опыта. Способность представлять, какие ужасы может таить новизна, позволяет людям осмысливать то, с чем они еще не сталкивались, и вырабатывать правильное отношение к тому, чего они не понимают.

Ибо я первая и последняя. Меня чтут и презирают. Я грешница и святая. Я жена и девственница[314].

Положительная сторона утробы всего сущего – так сказать, сестра-близнец Кали – резко контрастирует с Ужасной Матерью. Благое неизвестное – источник вечного изобилия и комфорта. Образно говоря, именно светлая женственность составляет основу само́й надежды – упования и веры в природную доброту всего сущего, необходимую для того, чтобы сознательно поддерживать жизнь и беречь культуру. Поэтому метафорические мифические представления о благодетельной сестре по широте и глубине не уступают образам Ужасной Матери. Олицетворение милосердного начала – вечно плодовитая (потому что вечно обновляемая) Дева, мать Спасителя. Это источник помощи, облегчение мучительных страданий и жизненных тягот. Искупительное знание есть часть скрытого потенциала вещей, присущего их природе. Оно появляется при продуктивной встрече с неизвестным, подробном исследовании новых ситуаций и явлений. Это мудрость, понимание того, как нужно действовать, порожденное правильным восприятием положительного образа неизвестного, источника всего сущего:

Премудрость светла и неувядающа, и легко созерцается любящими ее, и обретается ищущими ее; она даже упреждает желающих познать ее.

С раннего утра ищущий ее не утомится, ибо найдет ее сидящею у дверей своих.

Помышлять о ней есть уже совершенство разума, и бодрствующий ради нее скоро освободится от забот, ибо она сама обходит и ищет достойных ее, и благосклонно является им на путях, и при всякой мысли встречается с ними.