Джордан Питерсон – Карты смысла. Архитектура верования (страница 127)

Объектом был образ Бога – уроборос, воплощенный в материи (достаточно мощной, чтобы сопровождать четыре смерча)[601]. Комната представляла собой систему классификации, разработанную самыми могущественными представителями социального и научного миров, чтобы сдержать таинственное явление. Трубка – это ассоциация со знаменитой картиной Магритта, на которой написано: «Это не трубка». Карта смысла – это не территория, не представление и не вещь. Способность объекта освободиться по своей воле относится к бесконечной сверхъестественности мира явлений, к его склонности неожиданно вытеснять научные и мифические представления.

Много позже (возможно, через год) мне приснился человек, подвешенный на равном удалении – на расстоянии вытянутой руки – от пола, потолка и стен комнаты кубической формы. Поверхности куба изгибались внутрь, к человеку (как будто комната была построена из пересечения шести сфер). Все они оставались одинаково далеко от человека, независимо от его действий. Если он шел вперед, куб двигался вместе с ним. Если он шел задом наперед, куб без опоздания двигался назад с той же скоростью. Сами поверхности были покрыты круговыми узорами диаметром около 10 сантиметров, вписанными в квадраты примерно такого же размера. В центре каждого круга болтался кончик змеиного хвоста. Человек мог протянуть руку в любом направлении, схватить хвост и вытащить его из воды в комнату.

Это сновидение относилось к способности человека (добровольно) притягивать будущее в настоящее. Змея, от которой виднелся один хвост, символизировала уробороса, скрыто присутствующего в мире явлений[602]. Потенциал для возникновения чего-то нового присутствовал во всех направлениях внутри куба, куда бы человек ни посмотрел. Он мог определить, какой аспект бытия проявит себя в результате его добровольного действия.

Исследование производит/вызывает определенные явления, которые отображаются в эпизодической и семантической системах памяти. Однако его процесс руководствуется картами, в частности картой будущего, составленными в эпизодической памяти. Желаемый конец рисуется в фантазии. Двигательно-абстрактная система исследования стремится обеспечить соответствие между явлениями, возникающими в процессе деятельности, и картиной желанного будущего. Несоответствия между поведением и целью вызывают появление первичной материи мира – неизвестного, пробуждающего страх и любопытство.

Человек пытается претворить свои желания (появляющиеся в конечном счете благодаря эмоциям) в реальность. Он испытывает страдание – и учится, – когда этот процесс нарушается. Исследование считается полноценным и может быть завершено, когда достигается оптимальное текущее эмоциональное состояние: когда знание, переведенное в действие, снова придает миру райские черты. Если безопасность и счастье не наступают, исследование является или было недостаточным. В этом случае следует обратить внимание на оставшиеся тайны, которыми все еще наполнена привычная среда и которые проявляются во внутренней привлекательности вещи или ситуации (интересе к ним), извлечь скрытую в них информацию и преобразовать ее в субъективное существование и окружающий мир. Следовательно, алхимическая первичная материя представляла собой вещество, из которого появились определенные явления – субъект и объект. Кроме того, это нечто, способное на бесконечное преобразование, и, наконец, нечто «зараженное», как и неполноценный, несовершенный, падший и полный страдания материальный мир.

Анализ донаучного определения золота помогает пролить свет на актуальность, важность и смысл этого архаичного комплекса неразличимых идей. Золото как абсолютная противоположность первовещества воспринималось в конкретном мире в качестве идеала. Для древних людей золото служило средством торгового обмена (на сегодняшний день ничего не изменилось). Но ценность металла не состояла и до сих пор не состоит исключительно в его экономической полезности. В эпизодическом представлении золото всегда ассоциировалось с божеством. До развития научного мировоззрения это имело важный смысл: в отличие от других металлов и веществ, оно не тускнеет, не темнеет, не ржавеет и потому кажется бессмертным и нетленным. Оно редко встречается в природе и сияет, как солнце – очевидный источник жизни. Таким образом, определение золота включало в себя нечто аполлоническое, солнечное и божественное (в патриархально-героическом смысле, с которым мы уже знакомы). Юнг так описывает характерные предположения алхимика Михаэля Майера:

Солнце своими многими миллионами оборотов вкручивает золото в землю. Мало-помалу солнце отпечатывает свой образ на землю, и этот образ есть золото. Солнце – это образ Бога, сердце – образ солнца в человеке, так же как золото – это образ солнца в земле, и Бог познается в золоте[603].

Свет солнца – это символ силы, превосходной ясности и сознательности, героизма и постоянства, победы над силами тьмы, распада и разложения. Древнейшие патриархальные боги и земные вожди ассоциировали животворящие свойства солнца с героическими идеалами человека, потому и монеты чеканились из золота и имели круглую форму, как у солнечного диска.

Кроме того, этот драгоценный метал был идеальной конечной целью, к которой стремится любая руда, – кульминацией прогресса. Созревая в земной утробе, обычный свинец, готовый спариваться (сочетаться) со многими другими веществами, стремится к совершенству и нетленности золота, как и непостоянный дух неизвестного, заключенный в материи. Элиаде пишет:

Если ничто не препятствует процессу созревания, любая руда со временем станет золотом. «Если бы не было внешних препятствий для исполнения замыслов природы, – писал один западный алхимик, – она всегда завершала бы то, что хотела произвести…» Вот почему мы должны смотреть на рождение несовершенных металлов как на выкидыш и уродство, которые происходят только потому, что природа сбилась с пути или встретила некое сопротивление…

В Китае, так же в Аннаме, Индии и на индийском архипелаге с давних пор верили в естественные превращения металлов. Тонкинские крестьяне говорили: «Черная бронза – мать золота». Золото естественным путем происходит из бронзы. Но эта природная трансмутация происходит только в том случае, если бронза пролежит в земле достаточно долгое время…[604]

Алхимик считал себя акушером природы и старался воплотить в жизнь то, что она медленно пыталась породить. Следовательно, он стремился ускорить преобразование материи в нечто идеальное, то есть в золото. Элиаде продолжает:

Благородное золото – это спелый плод; другие металлы обычны, потому что они еще «не созрели». Другими словами, конечная цель природы – создание царства созревших минералов. Естественное превращение металла в золото вписано в его судьбу. Природа стремится к совершенству. Но поскольку золото является носителем высокодуховной символики (в индийских текстах неоднократно повторяется, что «золото есть бессмертие»), возникает новая мысль об алхимике как о брате и спасителе природы. Он помогает ей осуществить конечную цель, достичь идеала, который есть совершенствование ее потомства – ископаемых, животных и людей – и обретение им абсолютного бессмертия и свободы…[605]

Алхимики жили в мире, который теоретически был искуплен жертвой Христа, по крайней мере с христианской точки зрения. Но они не чувствовали себя спасенными, не были удовлетворены нынешним, еще слишком смертным состоянием и поэтому обратили внимание на те стороны мира, которые господствующая мораль сочла недостойными изучения, порочными и презренными. Предполагая или надеясь, что все еще может измениться к лучшему, они проводили исследования (так же как мы изучаем неизвестные, новые инструменты, чтобы извлечь из них пользу). Алхимики верили, что углубленный анализ приносит искупительное знание. Они признали невыносимость настоящего и отождествили себя со все еще падшим миром. Эти ученые верили, что желанная трансмутация материи может произойти, если высвободить из нее Меркурий. То есть они скрыто признавали, что (ориентированное на интересы) исследование является ключом к (спасительному) умножению знаний о бытии.

Поступая так, алхимики сравнивали себя с героем-исследователем и бессознательно (то есть в процедуре, если не в представлении) превращались в искупительную силу. Это осложнялось тем, что они также считали себя причастными к состоянию материи, а значит, сами нуждались в спасении. То есть алхимики относили себя, по крайней мере частично, к той же категории, что и материя (к тому, что могло стать золотом, а также к тому, что помогало совершить это преобразование). В конце концов, для донаучного ума с его более общими и смешанными категориями не существует ясного различия между «вещью, над которой совершается действие» и «вещью, которая действует». Элиаде, например, описывает симпатическую магию, с помощью которой можно привить два разных растения (заставить непохожее соединиться с непохожим, если говорить более обобщенно):

Ибн Вашья – и это не единственный восточный писатель, который позволяет себе увлекаться подобными образами, – говорит о фантастических слияниях (вопреки природе) различных видов растений. К примеру, он утверждает, что если привязать ветвь лимонного дерева к лавровому или оливковому, на нем созреют крохотные лимоны размером с оливку. Но он подчеркивает, что все получится, только если дождаться слияния солнца и луны и соблюсти особый обряд. Он описывает это действо так: «Ветку должна держать очень красивая девушка, с которой постыдным и неестественным образом спаривается мужчина; во время коитуса она прививает ветку к дереву». Смысл ясен: чтобы обеспечить «неестественный» союз в растительном мире, необходим извращенный половой союз между людьми[606].