Джордан Питерсон – Карты смысла. Архитектура верования (страница 103)

Возможно, мы действительно приспособлены к реальному, а не желанному миру и усвоенных знаний достаточно для того, чтобы успешно в нем выжить. Это означает, что любая невыполненная задача – новая территория, оставшаяся неисследованной, – содержит скрытую информацию, из которой здравомыслящий человек еще может извлечь пользу. Если опыт является источником мира и духа, то те его элементы, которые люди когда-то отвергли или обесценили, могут все же содержать в себе то, что абсолютно необходимо для успешного продолжения жизни. Добровольное преобразование (стремление к благу), следовательно, означало бы повторное принятие отброшенного материала и осмысление того, что в настоящее время кажется неудобоваримым. Если человек или общество не примут сознательного участия в гонке за «несъедобным» знанием, велика вероятность наступления психологической катастрофы при невольном соприкосновении с враждебными силами отвергнутого бытия. В мифологии это изображается как случайное воссоединение с Ужасной Матерью на избранной ею территории. «Эдипово кровосмешение» достигает кульминации в страданиях противящегося этому героя – его самоубийстве, расчленении или кастрации – и заканчивается полным уничтожением мужского начала и победой подземного мира.

Слияние человека с культурой защищает от пугающего неизвестного и позволяет ему стать приличным членом общества. Это рабское существование укрепляет группу, которая считает приемлемыми только некоторые способы мышления и действия, но они не исчерпывают неизвестных и необходимых возможностей людей. У социальной маски появляется жестокая ухмылка, если человек считает, что он ничем не отличается от остальных (то есть остается тем же самым мертвецом) – он не незнакомец, не слабак, не трус и не калека, он не одержим жаждой мести, у него нет отклонений и он не символизирует стихийное бедствие или неизвестное. Однако истинная личность – честный дурак – не может получить искупления, не вырвавшись из защитного анклава приемлемости, и олицетворят собой именно слабость, неполноценность, мстительность, трусость и непохожесть. Он не может отделить себя от группы и потому становится мишенью для коллективной тирании (и его собственного суждения, поскольку он является частью сообщества). Но невежественный и уязвимый человек – это то, чем не является группа. Он воплощает истинное существование, переживание и страдание (если бы только это можно было признать). Понимание внутренней ограниченности личности и ее последствий ясно определяет природу субъективного опыта, когда ему позволяют проявиться и поощряют попытки его освоения. Именно по этой причине только страждущие и не искупленные – отверженные, больные, слепые и хромые – имеют шанс на спасение. Осознание истинной природы субъективного опыта – индивидуальной реальности вне иллюзорных ограничений группы – является настолько сильным переживанием, что может совершенно деморализовать человека. Самосознание неизбежно влечет за собой изгнание из рая в его материнской или патриархальной форме. Но такое падение – это шаг на пути к истинному блаженству, к отождествлению с героем, который не защищен от капризов бытия, но готов активно преобразовывать ужасное неизвестное в нечто плодотворное и жизнеутверждающее. Таким образом, принятие (по крайней мере признание) смертности, характеризующей человеческий опыт, является предварительным условием для грамотной адаптации. Ложь, отрицающая индивидуальность, есть отрицание дурака, но этот дурак есть истина.

Принятие смертной уязвимости – это парадоксальное смирение, предпосылка истинного героизма. Героическая позиция основывается на твердом убеждении в том, что нечто новое и ценное все еще существует, что с ним нужно соприкоснуться и извлечь ценный опыт, независимо от прочности и устойчивости нынешнего положения, и на вере в потенциал человека, в то, что его душа примет вызов и расцветет. Такая вера должна лечь в основу добровольного участия в любом героическом начинании. Это необходимый скачок, который делает возможным смелое, творческое действие, превращающее религию в нечто реальное. Следовательно, смирение означает, что человек еще не стал тем, кем мог бы стать, – осторожное и обнадеживающее утверждение.

Противоборствующая позиция – обман – основывается на убеждении в том, что осмысленное настоящее составляет все необходимое знание и что неизвестное наконец побеждено. Это равносильно отрицанию уязвимости и жажде всеведения (то, что я делаю, – это все, что нужно делать, то, что я знаю, – это все, что нужно знать). С принятием такой позиции неразрывно связано скрытое или явное отрицание существования, возможности и необходимости героического исследования, поскольку все сто́ящее уже сделано, все проблемы решены выдающимися предками и перед нами уже простираются райские кущи. Это ужасная позиция: если мы твердо верим в то, что получили искупление, страдание (которое невозможно искоренить, приняв идеологию) становится чем-то еретическим – чем-то, что может существовать только как оскорбление хранителей традиционного порядка. Авторитарный человек неизбежно лишается сочувствия даже к самому себе: в совершенном (ныне существующем мире) нет места несовершенствам. Таким образом, противоборец не может признаться даже в собственных мучениях (не говоря уже о страданиях других). Невозможно себе представить более безнадежное положение.

Как ни парадоксально, принятие ущербности ускоряет единение с героем и позволяет участвовать в процессе созидания и обновления. Отрицание неполноценности, напротив, приводит к отождествлению с противоборцем – вечным обитателем преисподней. Несмотря на мифологический образ, природа этого места вполне понятна. У ада знакомые, ясные черты, он возникает прежде всего из-за того, что составные элементы реальности перестают существовать в равновесии. Адаптация с помощью обмана или агрессии приводит к (1) отчаянному поиску безопасности и повышенной вероятности использования грубой силы, если отождествление с культурным каноном все еще считается возможным, или к (2) вырождению, распаду личности и декадентству, когда затраты на сохранение уникальности культуры кажутся чересчур высокими, не гарантируют защиту и даже фашистское поведение представляется слишком позитивным в совершенно невыносимом мире.

Отрицание героического приводит к фашизму, абсолютному слиянию с культурным каноном. Все известное ограничено исторически обусловленными рамками, основанными на мифологически выраженных предположениях. Поэтому отрицание или избегание новизны требует обожествления привычной, ранее установленной точки зрения: то, что происходит сейчас, должно навсегда оставаться неизменным. Сомнение в мудрости прошлого неизбежно вновь выставляет на обозрение тревожное неизвестное. Это можно считать благотворным, если приспособление к новым обстоятельствам рассматривается как возможный вариант развития событий, но когда отсутствует вера в героические правила, такое положение становится разрушительным. Все живое растет. Когда консерватизм разрушает способность к индивидуальному творчеству и становится тиранией, он работает против жизни, а не поддерживает ее. Внутренний дух покидает группу, которая боится распада. Такое общество обречено на распад, потому что будущее выходит за пределы ограничений прошлого, а абсолютный консерватор хочет свести то, что могло бы быть, к тому, что уже было. Если бы история была полной и совершенной, если бы мы использовали весь свой потенциал, человеческая раса изжила бы себя, потому что все бы уже совершилось, было бы исследовано и известно. Но такая вершина еще не достигнута – и, возможно, этого никогда не произойдет. Те, кто претендует на обратное, быстро приходят к активному противодействию самому процессу, который предоставляет то, что, по их собственному утверждению, они уже получили.

Отрицание героического в равной степени способствует декадансу – абсолютному отрицанию упорядоченной традиции и самого порядка. Такие опасения и модель поведения хоть и кажутся далекими от фашизма, но декадент не менее высокомерен, чем его очевидно более жесткий современник. Просто первый не отождествляет себя абсолютно ни с чем, а второй – с чем-то одним. Декадент твердо убежден, что ничто не имеет значения или ценности, несмотря на мнение (явно заблуждающихся, слабых и презренных) других, и, следовательно, не стоит усилий. Это анти-Мидас, превращающий в пепел все, к чему он прикасается.

В нормальных условиях человек, достигший подросткового возраста, начинает считать себя частью сообщества – коллективной исторически сложившейся структуры, помогающей справиться с угрозой. Он решает проблему адаптации к неизвестному, присоединяясь к группе, члены которой разделяют основные ценности, и поэтому ведет себя так же, как они (или, по крайней мере, предсказуемо).

Фашист приспосабливается к другим из жажды мести. Он возводит крепкие стены вокруг себе подобных в тщетной попытке удержать на расстоянии все более угрожающее неизвестное. Он делает это потому, что его мировоззрение несовершенно, не верит в героический аспект личности, не видит негативных черт социального мира и не может увидеть в хаосе ничего благотворного. Он достаточно напуган, чтобы принять рабское подчинение, оставаясь под защитой группы, но его страх не настолько велик, чтобы преодолеть вечное угнетение. Он скручен по рукам и ногам и не в силах расправить плечи. Декадент, напротив, не видит ничего, кроме тирании государства. Отказываясь замечать темную сторону личности, он не может понять, что его «бунт» есть не что иное, как уклонение от дисциплины. Он считает хаос гостеприимной обителью и видит источник человеческого зла в укладе общества, потому что не может представить, что Ужасная Мать – это сила, пожирающая душу. Он бросает своего Отца во чреве зверя, не заботясь о его спасении, и потому остается безоружным перед лицом угрозы.