Джордан Питерсон – Карты смысла. Архитектура верования (страница 100)

Четвертый выход есть выход слабости. Он состоит в том, чтобы, понимая зло и бессмысленность жизни, продолжать тянуть ее, зная вперед, что ничего из нее выйти не может. Люди этого разбора знают, что смерть лучше жизни, но, не имея сил поступить разумно – поскорее кончить обман и убить себя, чего-то как будто ждут. Это есть выход слабости, ибо если я знаю лучшее и оно в моей власти, почему не отдаться лучшему?.. Я находился в этом разряде.

Так люди моего разбора четырьмя путями спасаются от ужасного противоречия. Сколько я ни напрягал своего умственного внимания, кроме этих четырех выходов, я не видал еще иного[478].

Разум Толстого – его рациональность – не видел решения дилеммы, возникшей из-за появления «неперевариваемой» мысли. Более того, логика ясно диктовала, что существование, характеризующееся лишь неизбежным и бессмысленным страданием, следует резко оборвать, словно злую шутку. Толстой ясно видел бесконечный конфликт человека с условиями его бытия. Это подорвало желание писателя жить и работать. Он не понимал (по крайней мере, на этом этапе пути), что люди созданы для того, чтобы постоянно противостоять хаосу – вечно стараться преобразовать его в реальное бытие, – вместо того чтобы раз и навсегда овладеть им (и сделать все нестерпимо статичным).

Присутствие смертельной уязвимости – этой определяющей характеристики человека и причины возникающего отвращения к жизни – может стать еще более невыносимым, если видеть конкретные примеры этого состояния. Кто-то всегда беднее, слабее и уродливее других – все люди в чем-то менее совершенны (а некоторые, по-видимому, ущербны во всех отношениях). Признание очевидно произвольного распределения умений и достоинств добавляет дополнительные рационально оправданные основания для формирования философии негодования и антипатии – иногда у целого класса людей, иногда у отдельной личности. В таких обстоятельствах желание отомстить самой жизни может стать превыше всего, особенно у несправедливо угнетенных. Шекспировский искалеченный Ричард Третий говорит от имени всех революционеров и мятежников, испытывающих такие побуждения:

Раз небо мне дало такое тело, Пусть ад и дух мой также искривит. Нет братьев у меня – не схож я с ними; И пусть любовь, что бороды седые Зовут святой, живет в сердцах людей, Похожих друг на друга, – не во мне. Один я[479].

Зло – это добровольный отказ от процесса, который делает существование терпимым и оправдывает наблюдение за тяготами жизни. Это отрицание является самонадеянным и преждевременным, потому что предварительное решение принимается как окончательное: все недостаточно и потому не имеет ценности – и исправить ситуацию невозможно. Такое суждение не оставляет ни единого шанса на исцеление. Отсутствие веры в надежду и смысл (которые, кажется, уже совсем готовы исчезнуть под напором обоснованной критики) редко означает параллельное отсутствие веры в тревогу и отчаяние (даже если признание бессмысленности всего сущего должно подорвать представления о муках). Однако не верить в страдание невозможно: отказ от процесса, который постоянно обновляет положительные стороны составных элементов опыта, гарантирует лишь то, что их отрицательные аналоги одержат верх. Новая пытка, в дополнение к той, что сама по себе вызывает ненависть к жизни, несомненно, породит того, кто станет подстрекать на поступки похуже самоубийства. Таким образом, становление противоборца идет предсказуемым путем: от гордыни («Гордыней обуян и честолюбьем гибельным, дерзнул восстать»[480]), через зависть, к мести[481], завершающей образ человека, одержимого бесконечной ненавистью и завистью:

…к Добру Стремиться мы не станем с этих пор. Мы будем счастливы, творя лишь Зло, Его державной воле вопреки. И если Провидением своим Он в нашем Зле зерно Добра взрастит, Мы извратить должны благой исход, В Его Добре источник Зла сыскав[482].

Нигилизм Толстого – отвращение к человеку и обществу в сочетании со стремлением к искоренению бытия – это одно из логических жестоких последствий обостренного самосознания. Однако это не единственное и, возможно, даже не самое тонко подмеченное проявление зла. Гораздо хуже усиленное отождествление с традицией и обычаем (к тому же оно более скрыто от самого антигероя и его ближайшего окружения). Злодей надевает маску патриотизма, чтобы облегчить переход государственной власти к политике разрушения. Ницше осмыслил это следующим образом:

Определение морали: мораль – это идиосинкразия декадентов, с задней мыслью отомстить жизни – и с успехом. Я придаю ценность этому определению[483].

Такое описание первоначального мотивированного решения и последующего распада представляется мне более точным и убедительным, чем любая из созданных до сих пор чисто научных теорий психопатологии, характеризующих процессы и раздвоенное конечное состояние нравственного (и, следовательно, духовного) вырождения. Конечно, в настоящее время мы не можем достаточно серьезно относиться к исключительно рациональному восприятию собственной личности, чтобы предполагать наличие связи между злом как космической силой и мелкими проступками людей, которые предают сами себя. Люди считают, что они проявляют должную скромность, уменьшая масштабы и значимость ошибок. По правде говоря, они просто не желают нести бремя подлинной ответственности.

Противоборец в действии: добровольное уничтожение карты смысла

У кого есть основание отречься от действительности, оклеветав ее?

У того, кто от нее страдает[484].

Трагическая встреча с силами неизвестного неизбежна в ходе нормального развития, учитывая продолжающееся развитие сознания. Даже принятие культурного канона, который присутствует в обществе, не может обеспечить нам окончательной защиты. Внезапное столкновение с трагедией неразрывно связано с возникновением самосознания, мифическим следствием (виртуальным эквивалентом) которого становится обостренное понимание нашей ограниченности. Оно воплощается в стыде (мифологическом познании наготы), который доказывает уязвимость и слабость людей при соприкосновении с окружающим миром.

Внутренняя природа человеческого опыта гарантирует постоянное присутствие мощного побуждения к обманчивой адаптации. В конце концов, именно встреча с чем-то действительно ужасным внушает страх и заставляет убегать. Склонность людей прятаться в ложных укрытиях зачастую вызывает сочувствие и понимание. Взросление – пугающий процесс. Переход от райского матриархального мира детства к падшему патриархальному существованию в обществе чреват опасностями, не говоря уже о тех бедах, которые поджидают человека после ученичества. Ребенку нелегко становиться подростком. Можно сказать, что этот переход уже сам по себе является героическим поступком. Те, кто отказался от героизма как способа адаптации, зачастую не делают даже этого первого шага. Относительные преимущества, которые сопровождают расширение свободы, могут показаться пугающими и сомнительными с учетом сравнительной ответственности и отсутствия безопасности, которые становятся неотъемлемой частью зрелости.

По мере созревания личности преобразуется окружающая среда. Мы постепенно овладеваем силами и оттачиваем модели поведения. Мы можем делать больше и, следовательно, получать больше опыта. Способность порождать доселе неизвестные, а значит, пугающие ситуации постоянно возрастает, и границы области опытного познания человека в конечном счете выходят за пределы защитного крова родителей. Бесконечность восприятия является основной характеристикой успешной адаптации; однако этот навык дается великой ценой – осознанием конечности и смерти. У нас появляется мощная мотивация сопротивляться такому развитию и отчаянно бороться за сохранение детского невежества – этого плато былой стабильности – или прикрываться распоряжениями других. Быть индивидуальностью – значит уметь определять уникальную область исследования и накапливать чисто субъективный опыт, а также признавать свою уязвимость и смертность. Умение созидать – это божественный Логос, который совершенствуется и требует признания неизбежности неудачи и гибели. Отчасти в этом заключается смысл христианского распятия, парадоксальным образом соединяющего смертность и божественность и символизирующего смертного Бога, бесконечно творящего, ответственного и уязвимого.

Существование человека ограничено пространством и временем. Эти рубежи обеспечивают возможность исследования, но сам факт их присутствия делает жизнь невыносимой. В качестве противоядия нам была дарована способность постоянно переступать границы, но мы часто отвергаем ее, поскольку она подразумевает добровольное соприкосновение с неизвестным. Мы убегаем, потому что в глубине души боимся новизны предпочитая цепляться за общество, которое защищает нас от того, чего мы не понимаем. Убегая, мы неизбежно становимся рабами условностей и привычек, отрицаем в себе самое лучшее и испытываем от этого беспокойство. Зачем убегать? Из-за боязни неизвестного и его близнеца – страха быть отверженными миром. Это ведет к патологическому порабощению личности и отказу от поистине искупительной целостности человеческого бытия. Великий Отец ненавидит перемены и убивает, чтобы предотвратить их; Великая Мать, источник нового знания, имеет ужасающее лицо, которое парализует при встрече. Как не убежать, столкнувшись с такими силами? Но побег означает, что все сто́ящее устареет, а потом умрет.