Джонатан Свифт – Путешествия Гулливера. Хирурга, а потом капитана прочих кораблей (страница 6)
Впоследствии мне стало известно, что в эти дни император не вылазил с постоянных совещаний с министрами, где горячо обсуждался вопрос, что делать и как поступить со мной? Уже впоследствии, благодаря моему хорошуму другу, особы, особо приближённой к императору, и поневоле имевшей доступ ко всем самым секретным делам государства, мне стало известно, в каком глубоком тупике и затруднении находился двор в попытке разрешить эту проблему.
Доводы одних сводились к тому, что мне раз плюнуть – порвать цепи и убежать, но более серьёзными воспринимались доводы тех, кто полагал, что моё содержание может стать немыслимо обременительной ношей для государства, и вызвать в стране голод, что грозило возрождением преступности и бунтов.
На полном серьёзе долгое время обсуждались варианты умервщления меня разными способами, в том числе, как мне показалось, довольно забавными. Одни считали, что меня надо тихо уморить голодом, ну а если этот вариант не выгорить, поразить моё лицо и особенно глаза тучей отравленных стрел, после чего меня можно будет легко прикончить при помощи нападения армии копейщиков и пращей со свинцовыми дробинами. Идея отправить меня на тот свет порой до того овладевала умами лилипутских интелектуалов, что я начинал инстинктивно чувствовать угрозу. Насколько я могу судить, эти планы не были реализованы только потому, что было выссказано вполне реалистическое предположение, что смерть и дальнейшее разложение такого гигантского трупа без всякого сомнения вызовет невиданное зловоние и чуму не только в столице, но и по всему королевству.
В последний день этих совещаний у входа в большую залу Совета появилось несколько бравых офицеров, и два самых храбрых из них были допущены в собрание, где предъявили подробные доказательства моего донельзя благородного поведения по отношению к шести вышеуказанным озорникам. Все великие чиновники были несказанно удивлены. Я не сдул их, не раздавил большим пальцем, не размазал каблуками, не выкинул в окно! Если бы все репутации зарабатывались таким способом, как я, просто не убивая кого-то, мир был бы совершенен! Моё поведение произвело такое сильное впечатление на его Величество и на весь Государственный Совет, что указ императора, обязавший все деревни в радиусе девятисот ярдов от столицы, каждое утро доставлять шесть быков, сорок баранов и всякой другой потребной провизии для моего кошта и пропитания, вкупе с потребным количеством хлеба, вина и других напитков, по устаканенной цене и в зачёт средств и сумм, ассигнованных для этой цели из личной казны его Величества, был мгновенно подписан и скреплён большой мастичной печатью с изображением священного бурундука. Тут нужно сказать, что сей прекраснодушный монарх существует только на доходы от своих личных владений, прибегая к заимствованиям граждан, конфискациям и займам только в исключительных случаях, обязав их только одним обеменением – в случае войны являться на сборные пункты в своей амуниции и со своим оружием. Помимо этого ко мне был приставлен штат прислуги численностью в шестьсот человек, для которого были отпущены харчевые деньги и по обеим сторонам моей двери возведены большие удобные шатры. Вкупе с этим триста портных уже принялись за кройку и шитьё моего нового костюма по местной моде, а шестёрка ведущих академиков империи получила наказ заняться моим обучением аборигенскому языку. Одновременно королевской гвардии было вменено постоянно проводить на моих глазах конные учения, дабы местные лошади, все бывшие собственностью Его Величества Императора, постепенно привыкали к моему облику и запаху, и не шугались, когда я делал чересчур резкие телодвижения.
Приказы императора исполнялись самым тщательнейшим образом, так что не позднее трёх следующих недель я сильно продвинулся в изучении языка лилипутов. С этого времени император стал очень часто почитать меня своими визитами, и даже в качестве жеста доброй воли иной раз присосединялся к моим наставникам, которые в то время обучали меня. К тому времени мои познания языка были столь существенны, что мы могли безо всяких переводчиков общаться друг с другом. Император, какмне кажется, ничуть не был удивлён тому, что первые слова признесённные на языке его народа были моей просьбой о полном и безусловном освобождении. Я повторял эти слова, стоя на коленях перед императором каждый раз, когда он появлялся в моём присутствии. Как я понял из его ответов, он уклончиво указывал всякий раз, что моё освобождение – это всего лишь дело времени, поскольку он лично не имеет права принять такое решение, и для моего освобождения требуется согласие всего Государственного Совета, и даже если это произойдёт, я при этом буду обязан, как он выразился, что значит дать клятвенное обещание (возможно – письменное) вести себя мирно и считаться с его империей. Однако, он заверил меня в этом самым убедительным образом, обращаться со мной будут самым человеческим образом. Император настоятельно советовал мне скромностью и смирением попытаться заслужить хорошее отношение к себе как его, императора, так и его слуг и подданных. Все его речи были очень выверенны по форме, оснажены разными экивоками и извинениями. Он расшаркивался со мной, как будто прощупывал, что у меня на уме, не скрываю ли я каких-либо тайных намерений. С каким пиететом он объяснял мне причину, по которой меня должна обыскать специальная бригада, почему я не должен обижаться на это действие, как ни крути, на моём теле может оказаться особо опасные образцы оружия, чьи размеры только многократно увеличивают их опасность. Я сразу заверил Его Величество не предаваться по сему поводу даже малейшему беспокойству, ибо я готов сию же минуту исполнить его просьбу, раздеться и даже вывернуть все карманы в присутствии Его Величества. Несмотря на довольно плохое знание лилипутского языка, частично жестами, частично в словах я объяснил ему это. Император, подумав, отвечал мне, что в соответствии с законами империи мой обыск будет осуществлён двумя его высокопоставленными чиновниками; и что он в курсе, что это исполнение имперского закона не будет осуществлено без моего согласия и моего содействия; и посему, имея веские свидетельства моего природного благородства, учитывая несомненно высокие качества моей души, он в качестве меры доброй воли сейчас жке готов предоставить их в моё распоряжение, в мои руки, и все вещи, которые будут у меня временно изъяты, будут описаны и оприходованы, с тем, чтобы вернуть их мне, если я соизволю покинуть его страну, а если таковое будет невозможно, мне будут заплачены любые деньги, в какие я оценю свои материальные потери.
Следом за этим я принял этих двух высокопоставленных лиц и временно определил их пребывание в кармане моего камзола, а потом постепенно рассовывал их по всем остальным карманам, избегая карманов для часов и тайного кармашка, который я счёл нужным уберечь от досмотра, потому что в нём находилось несколько вещичек, с которыми мне было бы трудно расстаться. Один часовой карман содержал мои серебряные часы, а в другом я держал свой кошель с несколькими золотыми дукатами. Многоуважаемые господа эти мгновенно принесли бумагу, перо и чернила и принялись составлять опись всему изъятому. Едва завершив опись, как они попросили меня вернуть их на землю, чтобы у них появилась возможность вручить опись императору. В дальнейшем я счёл нужным перевести эту опись на английский язык. Вот она перед вами:
«Первым делом в правом верхнем кармане камзола Великого Человека-Горы (по изложению Куинбуса Флестрина) в результате подробного и тщательнейшего осмотра был обнаружен только большой кусок грубой, свёрнутой вчетверо белой холстины, который по своим размерам вполне подходит служить ковром в главной Приёмной Его Величества.
При продолжении досмотра в левом нижнем кармане того же аксессуара обнаружен громадный сундук литого чернёного серебра, сверху закрытый крышкой того же материала. Несмотря на все наши усилия и корчи нам не удалось даже приподнять крышку этого сундука, так он был тяжёл. Когда по требованию делегации досмотрщиков крышка сундука была наконец отворена, один из нас залез в сундук и бродил там, до колен погрузившись в мягкую коричневую пыль, поднимая целые облака едкого смрада, от которого мы тут же стали неистово чихать.
Правый нижний карман жилета содержал гигантстую стопу тонких белых прямоугольников, положенных один на другой, стопа эта, толщиной примерно в три торса взрослого человека, переплетена тостыми суровыми канатами и каждый их них сплошь покрыт какими-то чёрными значками, по поводу которых у нас всех сложилось мнение, что это письмена Человека-Горы. Величина одного знака равна примерно не менее половины нашей ладони. Левый карман жилета, при вскрытии явил нам странный инструмент, по виду он сделан из кости какого-то гигантского животного, может быть, морского и представляет из себя панель, к которой крепятся двадцать мерно расположенных и укреплённых длинных жердей с чуть подтупленными краями, по виду они примерно то же самое, что забор перед дворцом Вашего Величества, как мы полагаем по зрелому размышлению, эта штука служит для расчёсывания пышных кудрей Человека-Горы, но это только наши первоначальные предположения, мы не стали слишком напрягать его нашими допросами, отчасти в силу того, что в силу разности языков нам слишком сложно общаться с ним даже по очень простым поводам.