так сразу успокоюсь.
Вы спросите: «Кому?»
Поймете, удостоясь.
Поймете, осознав
всей муки этой сладость.
Поймете, плен познав,
той, Главной мысли, тягость.
Когда ж оторопев,
узрев, что стих твой – гадость,
плюешь через плечо
и сетуешь: «Тьфу, напасть!»
А после вновь и вновь
(Не выбраться, однакось)
ты кинешься в ярмо
и пишешь снова пакость.
Кому весь этот бред?!
И в небо фигу – накось!
Неужто будут млеть,
прочтя твою «инакость»?
А день летит за днем.
Мать, замечая странность,
клянет тебя за все,
не веруя в избранность.
Но ощутив Ту Власть,
кричишь ей в эту пропасть:
«Я не дала обет!»
Но все уже далекость...
И что мне из того,
что лезет эта самость?
Коль мучает и жжет?
Что ж, хороша избранность...
ЗОЛОТОЙ ЗАПАС
Я уступил необоримой силе.
Камоэнс
Необоримая Рука
решила мной теперь заняться.
Встряхнув, за шиворот взяла,
при этом гаркнув: «Собираться!»
Далась мораль не без труда:
одной, как прежде, не остаться;
чтоб уяснила, КТО глава,
она заставит подчиняться.
И поняла я в тот же час,
что от нее мне не укрыться,
она творит СЕБЯ ЧРЕЗ НАС
и вынуждает застрелиться.
Всучила краски и холсты,
сама же рядом примостится.
«Бери же кисть, твори миры!»
Щедра! Но щедростью убийцы.
Уже почти я богомаз,
в него велела превратиться
Рука, открывшая запас,
которой лучше покориться.
***
И принимая дики формы,
с нечеловеческим лицом,
презреть велит мне всяки нормы,
приставив к горлу нож концом.
А так как чек уже надорван,
из схватки вышла молодцом.
Не мной сургуч печати сорван,
что принуждает быть гонцом.
ЛАВИНА
