Джонатан Сантлоуфер – Дальтоник (страница 22)

— Откройте, пожалуйста, вторую страницу, — сказала Эрнандес. — Там сказано, что у жертв из Бронкса рты были заклеены пленкой. Ею же обмотаны руки и ноги. Нам удалось обнаружить на внутренней стороне пленки несколько волосков и волокон, принадлежавших жертвам, кроме двух. Скорее всего, их оставил преступник. Сделана спектрометрия и газовая хроматография, так что если вам удастся его задержать, то идентифицировать не составит труда.

— Прекрасная работа, — похвалил ее Браун. — Теперь осталось только найти преступника. А у Ротштайна рот тоже был залеплен пленкой?

— Нет. Его оглушили. Судя по размерам и форме раны на виске, ударили стволом пистолета. Думаю, когда преступник резал его, он был без сознания.

— Хоть это хорошо, — сказал Браун. — Но зачем резать, если есть пистолет?

— Понятия не имею.

— Какие-нибудь отпечатки найдены?

— Нет. В проходе, где обнаружили тело, искать их было бесполезно, а в офисе мистера Ротштайна отпечатки пальцев принадлежат только ему и его сотрудникам. Преступник орудовал в перчатках.

Браун закрыл папку Ричарда Ротштайна. Хватит.

— А в Бронксе?

— Следов много. С помощью нингидрина выявили два отпечатка пальцев в перчатке на репродукции картины Гогена, которую принесла Макиннон. Они, несомненно, принадлежат преступнику, потому что вряд ли жертва носила дома перчатки.

— Но что нам даст отпечаток в перчатке?

— Если преступник коснулся лица, то могут быть обнаружены следы его пота. Я проведу еще анализ на ДНК.

— Сколько на это уйдет времени? — спросил Браун.

— Несколько дней.

— Что-то еще есть по Ротштайну?

— На верхней части обуви обнаружены царапины и потертости. Значит, его тащили лицом вниз… что привело к интенсивной потере крови.

— А разве человек вообще способен жить, если половина кишок вывалена наружу?

— Способен, — спокойно ответила Эрнандес. — Некоторое время. Но сильная кровопотеря и болевой шок наверняка повергли его в кому.

— Слава Богу, — сказал Браун, — хотя бы не мучился. — Будь у него возможность, он сообщил бы об этом Макиннон.

— Я могу идти? — спросила Эрнандес.

— Да. Спасибо.

Браун забросил сцепленные пальцы за голову и откинулся на спинку кресла. Совершенно ясно: в центре действовал другой преступник.

В Бронксе маньяк зарезал женщин сразу, а потом производил манипуляции с различными ножами. Ротштайна вначале оглушили, а затем зарезали. Очевидно, преступник оставил рядом с трупом картину, чтобы имитировать действия маньяка в Бронксе. К тому же Макиннон доказала, что картины написаны разными художниками. Вездесущие репортеры, к счастью, не знали, какие именно картины обнаружили в Бронксе. Было известно только, что это городской пейзаж и натюрморт. Вот убийца Ричарда и прокололся.

Браун сделал несколько заметок для беседы с шефом полиции Тейпелл. Потер виски. Опять начинала болеть голова. Наверное, пора уже самому купить экседрин, а не просить у Макиннон.

Он знал, что скажет начальница. Его отдел должен форсировать расследование, чтобы как можно скорее получить какие-то ощутимые результаты.

И еще Браун знал, что Макиннон права. Если бы кто-то поступил так с его женой или дочерью, он бы ночей не спал, пока не вырвал у этого подонка сердце.

Глава 11

Освещение в комнате, как всегда, предельно тусклое. Он всматривается в стену, где канцелярскими кнопками пришпилены репродукции картин, вырезанные из книг и журналов. Некоторые он купил, но большую часть украл. Это его маленький алтарь. Ужасный Френсис Бэкон.[18] В центре мужчина, окруженный телами с содранной кожей. Наружу выставлены мускулы, кости, внутренние органы. «Женщина 1» Кунинга. Сплошные груди и зубы, выполненные беспорядочными грубыми мазками. Художник, видимо, считал, что с женщиной, восхищающей тебя, нужно поступать именно так. Три работы Сутина[19] — «Коровья туша», «Освежеванная туша», «Боковина туши и голова теленка». Он полагает, что это кровавое месиво порождено фантазией художника, однако на самом деле Сутина вдохновила классическая работа Рембрандта «Забитый бык» 1655 года, выставленная в парижском Лувре.

Он пытается вспомнить, как они выглядели прежде, до катастрофы. Когда все было иным. Подросток, почти юноша, посетил тогда выставку «Живопись экспрессионистов» в музее на Пятой авеню. Самое сильное впечатление произвел на него цвет. Художники поразительно передали фактуру освежеванной плоти. Он пробыл там весь день. Задерживался то у одной, то у другой картины, страстно желая прикоснуться к густо положенным мазкам, даже лизнуть их, но не осмелился. Потому что чувствовал на спине взгляд охранника. Потом, по пути к выходу, ему удалось стащить каталог выставки, на обложке которого была картина Сутина «Коровья туша». Он засунул его под рубашку и вышел, задержав дыхание. Кровоточащее месиво, созданное Сутиным, жгло кожу, проникая в самое сердце.

Теперь он пытается вспомнить цвета на картине Сутина. Кажется, там преобладали алый и темно-бордовый. Может быть, в следующий раз взять на охоту репродукции, чтобы проверить? Нет, они ему слишком дороги, чтобы так рисковать.

Он бросает взгляд в угол, где висит репродукция картины Френсиса Бэкона «Две фигуры» 1953 года, которую любит и ненавидит. Она написана в черно-белых и серых тонах, поэтому осталась для него неизменной. За это он любит ее. А ненавидит потому, что картина вызывает воспоминания о самом ужасном дне его жизни; когда произошла катастрофа и он утратил возможность различать цвета. Поэтому репродукция висит в углу, в тени, отдельно от остальных.

На картине изображены две серые фигуры на белой постели у черной стены, слившиеся в неистовом сексуальном экстазе. Разумеется, ему не известно, что сюжет Бэкон заимствовал с черно-белой фотографии Эдварда Майбриджа,[20] которую тот сделал в 1887 году. Двое мужчин борются, голые. Впрочем, знание ничего не изменило бы.

Он отворачивается от репродукций. Трет глаза, затем снова направляет лупу на заметку в «Нью-Йорк таймс», где говорится о Кейт и ее телевизионной программе. Телевизор, который он перестал смотреть после катастрофы, то есть уже довольно давно, хотя до этого считал его лучшим другом. И он был всегда включен, при ней и без нее.

Нужно купить телевизор. И тогда он сможет смотреть передачи Кейт Макиннон, исторички искусств; слышать ее голос. Тем более что деньги есть. Большая часть заработанного сохранилась, да еще и те, что взял у женщин.

Он рассматривает через лупу лицо Кейт. Определенно знакомое. Велит себе вспомнить, где видел ее.

— Ну как она тебе, Тони?

«Это здор-р-р-рово!»

— Еще бы!

Дальше в заметке говорится, что этот убитый, Ричард Ротштайн, жил у Центрального парка, в шикарном пентхаусе.

Но если он там жил, значит, и она тоже.

Не навестить ли ее?

Вот она, историчка искусств. На фотографии у нее прекрасные волосы. Он закрывает глаза, пытаясь представить их цвет. Сепия? Красное дерево? Медь? Скорее всего к меди подмешано немного сепии. Как это, наверное, прекрасно — пропускать сквозь пальцы пряди этих дивных волос.

Он неохотно кладет газету и направляется к столу. Затачивает карандаш. После чего начинает оформлять обрамление недавно законченной картины, которое заменяет его подпись.

На это уходит почти два часа. Он пишет, пишет, пишет снова и снова. Одно на другом. Пока не доводит до нужной кондиции.

Для него это самая легкая часть работы. Не нужно чрезмерно напрягать зрение, сосредоточиваться, делать наброски. Повторяй одно и тоже и все. Ему спокойнее, когда картину со всех сторон обнимают друзья.

Наконец он заканчивает, отставляет картину в сторону и внимательно изучает два других холста, пришпиленных к стене. На одном эскиз угольным карандашом. Натюрморт с фруктами, лежащими на кухонной стойке. На яблоке написано «красный», на груше «зеленый». Уличный пейзаж на втором холсте уже частично написан красками. Жилые здания, фонарные столбы и мусорные баки. Один бак закрашен наполовину темно-розовой краской, хотя на незакрашенной части видна надпись «серебро».

«Это здор-р-р-рово!»

— Спасибо, Тони.

Как хорошо иметь такого верного старого друга.

С лупой в руке он плетется к рабочему столу. Роется в куче тюбиков с краской. Все наклейки отлетели и перемешались. То же самое и на пастели. Только цветные мелки сохранили этикетки.

Нужно пробовать.

Пробовать, пробовать, пробовать…

Он берет мелок с надписью «голубой», подносит очень близко к глазам, долго разглядывает и кладет в центр стеклянной палитры. Затем вокруг выдавливает небольшие порции краски из различных тюбиков.

Пробовать, пробовать, пробовать…

Какой же взять?

Он макает кисть в одну краску, подносит близко к глазам, разглядывает, затем легонько облизывает пропитанные краской щетинки. Во рту образуется гремучая смесь слюны с льняным маслом, акриловой смолой, едким скипидаром и компаундным пигментом.

— Мммм… голубой. — Он убежден, что различает цвета на вкус.

Затем находит мелок с надписью «лазурь», кладет рядом с выдавленной порцией краски, которую только что пробовал на вкус, и принимает решение. Да, все правильно, голубой. Выбирает чистую кисть, макает в краску и начинает писать небо на городском пейзаже. Там, где написано «лазурь».

Пробовать, пробовать, пробовать…

Он доволен, даже улыбается. Как приятно работать одному в этом небольшом домике — одна комната и совмещенный туалет — в конце глухой улочки в Лонг-Айленд-Сити, рядом со станцией техобслуживания. Главное, не нужно платить за жилье. Владелец станции Пабло с удовольствием поселил его в этом пустующем домике, чтобы там вечером горел свет и отпугивал потенциальных воров.