Джонатан Коу – Проверка моей невиновности (страница 15)
– Мало похоже на твою политическую философию.
–
– То, что вы, ребята, затеваете последнее время, никакого отношения к консерватизму не имеет.
– “Вы, ребята”?
– “Процессус”. Он, похоже, сейчас и есть более-менее главный двигатель всех инициатив британского правительства.
– Ой, ну и фантазер же ты, Сванн. И всегда таковым был.
– Я просто силюсь отыскать хоть какую-то связь между тем, что сказал Эмерик публике сегодня утром, и тем, о чем вы все толковали весь остаток дня.
– Да позволено мне будет внести маленький вклад в это сраженье слов, – вклинился Эмерик, – я лишь скажу, что меня совершенно устраивает то, как продолжают мое дело Роджер и его коллеги.
– Серьезно? – переспросил Кристофер, повертываясь к нему. –
– Позволь тебе напомнить, – произнес Роджер, – что у правительства есть демократический мандат на все это – от британского народа.
– Чепуха. Британский народ уже вышел бы на улицы, кабы знал, что́ тут обсуждается. Приватизация НСЗ, ради всего святого…
– Еще одна твоя фантазия. Никто сегодня утром ни слова о приватизации не сказал.
– Разумеется, нет. Даже теперь вы боитесь выступить открыто и объявить об этом. Прежде надо загнать Службу поглубже в гроб.
– Тебе самому никогда не хотелось роман написать? Художественный вымысел, похоже, как раз твой конек.
Кристофер помолчал, словно осознавая, что ему предстоит сделать необратимый шаг. А затем произнес:
– Я его читал, между прочим.
– Читал? Что читал?
– “Реферат второго августа”.
Воздействие этих слов на Роджера оказалось электрическим. Он буквально окаменел. С ужасом вытаращился на Кристофера. Совершенно опешил. Несколько мучительных мгновений оставался совершенно неподвижен и безмолвен.
– Ты же так его называешь, насколько я понимаю? – продолжил Кристофер. – Видимо, потому что в тот день он был завершен и разослан.
Вернув себе дар речи, Роджер сказал:
– Я не имею ни малейшего понятия, о чем ты вообще говоришь.
– Серьезно? Что ж, возможно, мне стоит спросить у Ребекки. Надо полагать, печатала его и забивала в него все данные она?
– Будь любезен, ее в это не втягивай. Эта женщина служит мне верой и правдой почти сорок лет.
– В профессиональном смысле или в личном? Я заметил, у вас тут смежные номера. Восемь/один и восемь/два, верно?
Лицо у Роджера полиловело от гнева. Тоном сверхъестественного спокойствия он произнес:
– Так, Кристофер, оставь нас с Эмериком сейчас же. Нам есть что обсудить, а этот разговор окончен.
– А, вот и она, твоя фирменная фразочка!
– Моя фирменная фразочка?
– Еще в Кембридже ты так говорил, когда проигрывал в споре. Что в большинстве случаев и происходило. Ты вообще не изменился.
– Да и ты. Конченый неудачник по жизни, я всегда предполагал, что с тобой так и выйдет. И такой же блажной, как и прежде, – потому что могу заявить тебе категорически, что
Из внутреннего кармана пиджака Кристофер вытащил флешку и положил ее на стол перед Роджером.
– Что ж, тогда это очень странно, – сказал он. – Потому что вот здесь его копия.
Долго-долго эти двое, Роджер и Кристофер, глядели на миниатюрное устройство для хранения информации, лежавшее на столе между ними. Блефовал ли Кристофер? Мог ли он действительно раздобыть подобные тайные сведения? Этого никак не узнать.
Так или иначе, в тот вечер они не обменялись более ни единым словом. Кристофер откланялся Эмерику и удалился из бара. Роджер проводил его взглядом. Губы он сжал плотно и не выдал никакого прощального оскорбления, никакой последней угрозы, но огонь у него в глазах горел. Сэр Эмерик Куттс заметил это, и в голосе у него, когда он заговорил со своим другом и протеже, звучало беспокойство с примесью веселья.
– Батюшки, Роджер, кажется, мне еще не доводилось видеть, чтоб вы кого-то оделили таким взглядом.
Худо-бедно изображая удаль и бесшабашность тона, Роджер спросил:
– Это каким же?
Эмерик на миг задумался и наконец подобрал
– Ну, откровенно говоря, пришлось бы назвать его…
5
Следующий день ознаменовали три значительных события: из Венеции в Ведэрби-Пруд прибыл профессор Ричард Вилкс; в возрасте девяноста шести лет скончалась Ее Величество королева Елизавета II; Кристофер обнаружил исчезновение своей флешки.
Перепалка с Роджером выбила его из колеи гораздо сильнее, чем он готов был показать. Когда уходил из бара, его трясло, и он был все еще взбудоражен даже у двери девятого номера. Оказавшись внутри, плюхнулся в комковатое ушастое кресло у камина и выпил виски из бутылочки, найденной в мини-баре. Прежде чем снять пиджак и повесить его в гардероб, он совершенно точно – поклялся бы – похлопал по внутреннему карману и удостоверился, что флешка на месте: он почувствовал ее надежный осязаемый контур. Однако наутро, обнаружив, что ее там нет, усомнился. Вспомнив, что последний раз ее в самом деле видел, когда та лежала между ним и Роджером на столе в баре в разгар их спора. Он умылся, оделся и поспешил в салон “Аддисон”, но, разумеется, никакой флешки там не нашлось. Бар оказался закрыт, и спросить, отдали ее бармену или тот обнаружил ее сам, было не у кого.
Все это вызывало немалое беспокойство. Дело не в том, что на пропавшей флешке хранилась единственная копия того файла. В “облако” Кристофер ничего не загружал, поскольку не доверял ему, однако в случае этого файла у него имелась запасная копия на ноутбуке и еще одна – на домашнем стационарном компьютере. Но при всем этом ему не нравилось, что необъяснимо исчезла сама флешка, – нисколько не нравилось, и он решил продолжить поиски в обеденный перерыв.
На первом утреннем заседании в четверг явка была очень хорошая, докладчица – некая знаменитость, а в здешних кругах даже кумир. Она вела статусную колонку в одной национальной газете, звали ее Джозефин Уиншоу (дочь легендарной журналистки и медиамагнатки Хилари Уиншоу[32]), а тему ее доклада легко могли предсказать те, кто следил за ее материалами в последний год или около того. “Истинная пандемия в Британии: вирус умов, вирус пробуднутости”.
На сцене Джозефин представил сэр Эмерик, предвосхитивший ее выход таким объявлением:
– Как вы, возможно, слышали, дамы и господа, – или, более того, могли предполагать, даже если не слышали, – один из гостей, ожидавшихся во второй половине сегодняшнего дня, вынужден был отказаться от участия в конференции. Между ним и докладчиком, согласившимся в срочном порядке занять освободившееся место, общего очень мало. Однако то, что́ новому докладчику предстоит сообщить, на мой взгляд, не менее важно, чем то, что мог бы сказать нам новый казначей. Его зовут профессор Ричард Вилкс, и прямо сейчас он летит к нам из Венеции, где преподает английскую литературу в Университете Ка-Фоскари… Надеюсь, вас не обескуражит то, что тема доклада у профессора Вилкса не впрямую политическая. Он будет говорить о жизни и работе романиста Питера Кокерилла. Если это имя вам незнакомо, позвольте порекомендовать тем нашим делегатам, у кого найдется несколько свободных минут, обратить внимание на собрание гостевых книг этой гостиницы, представленное в библиотеке. Книги эти велись с 1920-х и предлагают восхитительную перекличку исторических имен XX века. Здесь останавливался Уинстон Черчилль, а также Эдуард VIII и мисс Уоллис Симпсон. Гостили Ивлин Во, Бенджамин Бриттен и Питер Пирс[33]. (Эти три последних имени, подумал Кристофер, проблески узнавания вызвали не у многих из публики.) А две ночи – тринадцатого и четырнадцатого мая 1985 года – останавливался здесь еще один почтенный писатель – Питер Кокерилл. “Какая честь, – написал он в книге, – быть гостем в одном из величайших загородных имений былой Англии. Лорд Ведэрби… – это отец нынешнего графа, – оказался достаточно щедр, чтобы пригласить меня лично, и устроил мне долгую и исчерпывающую экскурсию по дому, включая его самые чарующие тайные уголки и закоулки”. С точки зрения некоторых, и сам Питер Кокерилл, возможно, относится к “тайным уголкам и закоулкам” современной английской литературы. Однако для многих из нас – особенно тех, кто трудится в славной традиции британского консерватизма, – его работа несколько важнее этого. А потому прошу вас, призываю вас явиться и послушать, что имеет сказать нам профессор Вилкс. Доклад обещает быть чрезвычайно насыщенным и необычным.
Сэр Эмерик далее добавил к своему объявлению несколько фраз о Джозефин Уиншоу, однако необходимости в многословии и не было, поскольку публика – в том числе те, кто стоял в проходах или смотрел на телеэкраны в дополнительном зале, – были уже полностью подготовлены к ее появлению.
Джозефин, тридцати двух лет, вышла на сцену в платье кобальтовой сини, дополненном жемчужным колье и хрустальной брошью в виде сцепленных колец (“Гуччи”, для тех, кто в курсе). Когда предсказуемые овации стихли, она сразу же перешла к своей спорной теме. Первая половина названия ее речи провоцировала достаточно, однако Джозефин уделила ей всего несколько минут: по ее мнению, опасности пандемии ковида в 2020 году были преувеличены, а карантин нанес неприемлемый ущерб британской экономике, но вообще-то его можно было избежать, если бы все были чуточку менее щепетильными насчет смертей нескольких тысяч пенсионеров, которые все равно померли бы немногими месяцами позже.