Джонатан Коу – Номер 11 (страница 4)
Под «большим городом» она подразумевала Лидс — по ее представлениям, переполненный людьми, грохочущий мегаполис, хотя район, где жили мы с Элисон, был совсем не таким.
Чуть позже, когда мы выбежали в сад, Элисон спросила:
— А что
— Не знаю, — пожала я плечами. — Придумаем что-нибудь. Тут рядом вересковая пустошь, и лес, и деревья разные. (У Эллис этот набор восторга не вызвал.) — Ну-у-у… библиотека здесь тоже есть.
— Библиотека? Здорово. Всю неделю читать книги.
— Они и диски с кино наверняка выдают.
Я рассердилась. В конце концов, мы сделали Элисон одолжение, пригласив ее сюда. Она даже не входила в число моих лучших школьных подруг.
— А что в этом сарае? — поинтересовалась она. — Пойдем глянем.
Мы порылись в дедушкином сарайчике с односкатной крышей. Добыча была скудной: крикетная бита и парочка очень старых теннисных мячиков. Вытаскивая из-под груды хлама в дальнем углу нечто, похожее на скакалку, я взвизгнула и выскочила на лужайку.
— Что?! — бросилась ко мне Элисон.
— Там полно пауков. Терпеть их не могу.
— Правда? А что такого ужасного в пауках?
— Ты не слыхала об арахнофобии? — огрызнулась я.
Вряд ли Элисон было знакомо это слово. От прямого ответа она уклонилась, заметив:
— Ты ничем не лучше моей мамы. Стоит ей завидеть паука, как она прямо на стенку лезет, особенно если паук большой. Однажды она даже в обморок упала. Честное слово.
Элисон определенно считала такое поведение позорным, я же ее маме сочувствовала всей душой. Не желая развивать эту тему, я огляделась по сторонам:
— Как по-твоему, мы сумеем забраться вон на то дерево?
Дерево росло в глубине сада, и, пока мы шагали к нему, я вдруг осознала, что хотя с фасада дом бабушки с дедушкой импозантностью и не отличался, сад за ним был огромен. Лужайка в два яруса, каждый с легким наклоном, поэтому дерево стояло как бы на пригорке, почти на уровне первого этажа дома.
Не знаю, зачем я предложила вскарабкаться на дерево. Дома я любила брать в библиотеке старые детские книжки про то, как детишки обеспеченных родителей отрывались в деревне: устраивали пикники, сооружали шалаши и хватали злодеев из местных, когда те замышляли недоброе. Деревья в этой вселенной существовали исключительно для того, чтобы по ним лазать. Так почему бы и нам с Элисон тоже не забраться на дерево? Это была слива (о чем я позднее узнала от бабушки) с толстыми, крепкими на вид ветками, едва не касавшимися земли, но двух сугубо городских девочек вроде меня и Элисон, проживавших в домах разве что с клумбой во дворе, перспектива подняться наверх все равно немного пугала.
Первой решилась Элисон и на удивление быстро и ловко одолела примерно три четверти высоты ствола. Расхрабрившись, я полезла за ней.
— Прикольно, — сказала она, когда, усевшись на ветке, мы принялись обозревать окрестности.
С дерева открывался отличный вид на соседние участки, да и на всю округу. Куда ни глянь, везде ухоженные сады, похожие на наш: подстриженные лужайки, пруды с лилиями, садовая мебель — верные признаки неброской уютной жизни без приключений. По ту сторону ограды за белым пластиковым столиком сидела семейная пара примерно того же возраста, что бабушка с дедушкой, перед ними стояли бокалы с белым вином и пластиковая же миска, наполненная чипсами. Они увидели нас, и Элисон весело помахала, крикнув:
— Эй, привет!
Мужчина лишь скользнул по нам взглядом, а женщина приподняла руку в несколько настороженном ответном приветствии.
Не помню, как долго мы там сидели, нам понравилось на дереве. Теплым мягким июльским вечером мы могли бы просидеть на ветке и дотемна. В какой-то момент Элисон посмотрела на часы.
— Наши мамы вот-вот взлетят, — сообщила она.
— Девочки, как насчет пирога? — это ба вышла из задней двери.
Я спускалась первой, медленно, боязливо. Элисон же рискнула спрыгнуть с высоты около пяти футов и тяжело приземлилась на подогнувшуюся левую ногу.
— Уй, блядь! Черт подери!
Я вытаращилась на нее и покраснела. Никогда и ни за что не осмелилась бы я произнести столь грязное ругательство, даже если бы рядом не было взрослых. Но размышления о пристойности речи пришлось оставить на потом. Элисон корчилась от боли. Она даже подняться не смогла.
— Я позову бабушку.
Вернулась я и с бабушкой, и с дедушкой. Втроем мы помогли Элисон встать, и она захромала к дому, опираясь на наши плечи.
— Джинсы долой, — приказала ба, когда Элисон, ойкая, опустилась на кухонный табурет. — Давай-ка посмотрим, что у тебя с ногой.
Дедушка топтался вокруг нас, но бабушка глазами велела ему: «Уйди!» Намека он не понял, и она расшифровала:
— Ладно, Джим… исчезни.
Когда Элисон начала стягивать с себя джинсы, до дедушки наконец дошло.
— Я, пожалуй… подышу воздухом, — пробормотал он.
Бабушка тщательно осмотрела ногу Элисон, но ничего серьезного не обнаружила.
— Синяка нет, — подытожила она. — И царапин не видать. Правда, немножко припухло. — Ба легонько надавила пальцем на бугорок над коленкой Элисон.
Элисон опять ойкнула.
— Это уже давно. Так, ерунда какая-то.
Бабушка намазала припухлость кремом, после чего Элисон решила, что природы с нее хватит, и уселась перед телевизором. А я опять побрела в сад, где дедушка разговаривал через ограду с соседом, с тем самым, чья жена помахала нам.
— Здравствуй, — обратился ко мне сосед, улыбаясь во весь рот; лицо у него было красным, волосы белыми. — Тебя ведь Рэйчел зовут?
— Да.
— Помню, как ты приезжала сюда раньше. Но с тех пор ты изрядно подросла.
— Спасибо, — ответила я, полагая, что он хотел сделать мне комплимент.
— И на этот раз ты привезла с собой черненькую подружку, как я вижу.
Этим он смутил меня окончательно. Мне бы в голову не пришло назвать Элисон «черной», и более того, я никогда не слышала, чтобы в школе кто-нибудь обращал внимание на цвет ее кожи. Я опять промямлила «спасибо» — что прозвучало довольно глупо — и спросила себя, почему этот странный человек так сладко мне улыбается.
4
Смерть — это истинный финал, бесповоротный. Знаю, суждение не оригинальное, я лишь хочу сказать, что тогда, в Беверли, я впервые это по-настоящему поняла. И да, наверняка по этой причине я не могу забыть смерть доктора Дэвида Келли. Впервые в мое сознание проникла реальность смерти. Если уж на то пошло, для меня это была первая смерть в нашей семье.
Прежде о войне в Ираке я почти ничего не знала, но с того момента я ощутила в себе перемену, словно переступила некую черту. Хороший человек умер, и его не вернуть обратно. А у нашего премьер-министра (вскоре я сообразила, кого имел в виду дедушка) руки в крови.
— Что бы о ней ни говорили, — сказал мне дедушка, — миссис Тэтчер никогда бы не допустила подобного безобразия. Она была великой женщиной.
— Он опять ее поминал? — спросила ба, когда мы с ней мыли посуду. — Пора бы ему сменить пластинку.
Она постоянно поругивала дедушку то за одно, то за другое, и, однако, я чувствовала, что эти старики куда более преданы друг другу, чем были мои отец и мать, пока они жили вместе. (К тому времени мама с папой расстались. Полагаю, те каникулы, что они провели вдвоем — отослав нас с братом в Беверли, — были последней отчаянной попыткой спасти брак. Стоит ли говорить, что попытка провалилась и с тех пор каждый идет своим путем.) Меня поразило, что дедушка старался не упускать бабушку из виду и сердился, когда она занималась чем-либо, требующим усилий, пусть и самых незначительных.
— Бабушка что, больна? — спросила я его на второй день после приезда в Беверли.
— С чего ты взяла? — буркнул он, не отрываясь от кроссворда в «Телеграф».
— Ну, ты ничего не позволяешь ей делать. Мама со мной так же нянчилась, когда у меня была ветрянка в прошлом году.
Дед поднял голову:
— Просто с месяц назад ее… слегка повело. И доктор велел глаз с нее не спускать, вот и все.
Типичная для моего дедушки манера высказываться, как я теперь понимаю. «Слегка повело» в действительности было эпилептическим припадком, и бабушке в больнице (спустя четыре недели) сделали томографию мозга. Теперь они дожидались результатов и оба слегка нервничали. Наиболее вероятным объяснением припадка была опухоль мозга, и они знали, что от злокачественной глиомы умирают в течение нескольких месяцев.
Конечно, тогда я ничего не понимала. Не знала, что тень смерти во всей ее ужасной бесповоротности нависла над ними столь внезапно, без предупреждения. Но по крайней мере кое-что я подметила: ни одни из знакомых мне взрослых не были так близки друг с другом, как бабушка с дедушкой, и эта близость проявлялась не только в постоянной потребности быть рядом, видеть друг друга каждую секунду, но и в непрерывных — за неимением более удачного словосочетания — придирках, исполненных любви. Едва ли не каждое слово, обращенное к другому, затрагивало какой-нибудь нерв, провоцируя ответный всплеск раздражения, но это лишь свидетельствовало о почти невыносимой тревоге, в которой они жили, о любовном чувстве, вспыхнувшем с новой силой по причине угрожающих обстоятельств.
Верно, тогда я ничего не понимала, но внешние признаки переживаний, что одолевали стариков, от меня не укрылись. И в первые дни нашего пребывания в Беверли я всерьез обижалась на Элисон за ее совершенно бесчувственное, как мне казалось, отношение к тому, что происходит вокруг. Увидев, как бабушка с дедушкой сидят в саду ранним вечером, прихлебывая чай из кружек, а их руки, свисающие между стульев, сцеплены в легком пожатии, Элисон фыркнула: