Джонатан Коу – Мистер Уайлдер и я (страница 46)
— Что ж, юная гречанка-переводчица, — начал Билли, — проделала изрядный путь за минувшие годы, не так ли?
— Похоже, так, — ответила я и напомнила ему, как ровно двадцать лет назад мы с Джилл Фоли заявились в «Бистро» в кошмарных майках и обрезанных джинсах и как я напилась к концу ужина и принялась зевать протяжно, не закрывая рта, тем самым невольно подарив Билли идею для одной из сцен «Федоры».
Мы поговорили об этой картине. Его воспоминания о съемках были четкими и ясными; на самом деле съемки он помнил куда отчетливее, чем сам фильм. Когда я упоминала кое-какие подробности из той или иной сцены, казалось, он не очень понимает, о чем я говорю.
— Я никогда не перебираю в памяти мои старые картины, — сказал Билли. — Зачем? Чтобы понять, сколько ляпов я допустил? Этак и рехнуться недолго. Я думаю только о своей следующей картине.
— Будете снимать новый фильм? — спросила я.
Он выпучил глаза и рассмеялся:
— Ради бога, Калиста, мне девяносто лет. По-вашему, я готов вставать в пять утра, садиться в машину и ехать к черту на рога, потому что именно там находится съемочная площадка? Помилуйте.
— Ици говорил, — не унималась я, — что вы претендовали на постановку «Списка Шиндлера».
— Правду говорил.
— Вы видели этот фильм? (Экранизация Спилберга вышла на экраны тремя годами ранее.)
Билли кивнул и замолчал надолго. Потом сказал:
— Да-а, видел. Посмотрел один раз. Второго просмотра я бы не вынес. Думаю, это один из…
Его слова растрогали меня. И я припомнила одну из наших последних бесед в Париже:
— Однажды вы сказали, что Спилберг и его ровесники не могут создавать по-настоящему серьезные картины, поскольку не прошли через то, через что прошли вы. Люди вашего поколения. Через две войны.
Билли уставился на меня:
— Я такое говорил?
Я утвердительно кивнула.
— Да ну, чушь собачья. Да и не мог я такое сказать. Когда это было?
— В последний вечер съемок. В тот вечер, когда мы заехали на ферму, где ели бри.
Глаза его заблестели:
— Ах да, припоминаю. Сыр точно помню. Но не помню, чтобы я говорил нечто подобное о мистере Спилберге. А если и так, то я ошибался.
Мы оба притихли. Я вспоминала тот необыкновенный вечер — в который раз и, как всегда, в мельчайших подробностях. Но Билли был мыслями где-то очень далеко.
— Знаете, — произнес он наконец, и внезапно мне почудилось, будто в ресторане установилась звенящая тишина, точно только нас двоих было слышно в этих стенах, а может, и во всем мире. — Когда я увидел этот фильм… Те сцены… Лагерные сцены, в лагерях смерти. Они были такими настоящими. И я вдруг поймал себя, и знаете на чем?
Покачав головой, я посмотрела ему в глаза, вдруг затуманившиеся.
— Я перестал замечать актеров. Но разглядывал пристально фигуры на заднем плане. Я словно наблюдал за происходящим… за тем, как все это действительно было, и я понял, что по-прежнему ищу ее. По-прежнему высматриваю, а не там ли она.
Протянув руку через стол, я сжала его девяносто летнюю ладонь. Наши глаза встретились в последний раз. А потом он допил кофе, заказал два бренди и повеселил меня забавной байкой о Джеке Леммоне и Ширли Маклейн.
Музыку, навеянную Билли Уайлдером, я все же довела до финала; правда, она пока нигде не исполнялась, и записи тоже пока нет. Сочинение этой сюиты длилось много дольше, чем я предполагала, — почти четыре года; мне постоянно что-то мешало, отвлекало от дела. Замысел возник в тот день, когда я подслушала, о чем Фран в нашем саду разговаривала с подругой по телефону, а затем я перебирала старые фотографии моей матери и ее внучек. И тогда же в моей голове созрела некая идея, та, что изменит ход событий в нашей семье навсегда.
И кто подал мне эту идею? «Федора», разумеется.
Не знаю почему, но поздним вечером я вынула из ящика диск с фильмом и вставила в проигрыватель. Наверное, мне надоело пялиться на эти жуткие просмотровые копии, хотя, скорее всего, дело было не только в этом. Фран и Джеффри уже легли спать. Близилась полночь, сна у меня не было ни в одном глазу, я чувствовала себя разбитой, несчастной, но ни выпить чего-нибудь покрепче, ни полакомиться бри желания не испытывала. И тут я подумала, а не пересмотреть ли «Федору».
И какой же неординарный фильм я увидела.
Выключив проигрыватель, я задумалась: в 1977-м, пытаясь скрыть собственное кинематографическое невежество, я непрерывно цитировала выученный наизусть «Киногид» Лесли Халливелла, но, как ни странно, ни разу не полюбопытствовала, а что мистер Халливелп написал о «Федоре» в более поздних и дополненных изданиях. Сняв с полки толстенный том, я прочла его вердикт: «„Бульвар Сансет“ в новом изводе, с несколько выдохшимся горьким сарказмом и менее впечатляющим драматизмом». И заключительная фраза: «Однако в конце семидесятых любой цивилизованный фильм мы встречаем аплодисментами». Я склоняюсь к мнению, что Билли одобрил бы такую рецензию. У слова «цивилизованный» уйма всяких значений, но, думаю, Билли понял бы, что имел в виду рецензент, и, скорее, согласился бы с ним. Возможно, это поколенческое видение кинематографа, и возраст здесь играет главную роль.
В «Федоре» много недостатков. Нудная озвучка реплик двух ведущих актрис. Старомодная назойливая мелодраматичность, неестественность некоторых сцен. Даже по простецкой финальной реплике — «Электроодеяло, которое я отправил ей, вернулось обратно» — видно, что Билли с Ици теряли сноровку, выкладываться по полной уже не получалось. С «Никто не совершенен» или «Кончай трепаться, лучше сдай карты» концовка «Федоры» и близко не стоит.
Кое-что еще затрудняло мне просмотр «Федоры». Дело в том, что сам фильм — смонтированный Билли с помощником — пребывал в постоянном перетягивании каната с моими вечно живыми воспоминаниями о съемочных днях. Когда Уильям Холден пересекает улицу в Корфу, садится за столик в кафе и подзывает официанта, я выпадаю из контекста и мысленно переношусь в мой первый рабочий день в команде Билли, когда мне пришлось переводить для него два дурацких интервью в фойе гостиницы. Когда я вижу старого лодочника, что переправляет по воде мистера Холдена к вилле Федоры, я вспоминаю этого веселого тщедушного человека и то, как Ици тайком подговорил его подшутить над Билли. А когда в самом начале фильма Федора бросается под поезд на станции Монсерф, я, конечно, могу думать только о нашей с Билли бесшабашной вылазке на фермерский двор в регионе Сены и Марны: мы пьем вино, любуемся закатом и едим восхитительный «Бри де Мо».
Мне приходится заставлять себя сосредоточиваться на фильме. Но, сосредоточившись, я вижу, как всегда, вещь необычайной красоты. Красоты и целеустремленности. Потребность Билли в творчестве, потребность привнести что-то в этот мир — исходно великодушное побуждение — не иссякала никогда. А кроме того, в чем я пыталась убедить Билли, «Федора» исполнена глубокого сочувствия к своим персонажам — в особенности стареющим персонажам, будь то мужчины или женщины, — тем, кто жаждет найти свое предназначение в мире, зацикленном на молодости и новизне.
Той ночью я пересматривала фильм и радовалась тому, что он существует. Я была невыразимо благодарна Билли и бесконечно признательна за то, что
В этой согревающей и просветляющей радости моя гениальная идея внезапно обрела форму и вес.
Из-под двери спальни Фран пробивался свет от лампы. Я зашла и задала дочери вопрос. Получив утвердительный ответ, согласно моим ожиданиям, я направилась в свою спальню переговорить с Джеффри — и теперь все зависело от того, что он скажет.
Сперва мне показалось, что Джеффри уже спит. Но когда я улеглась рядом и окликнула его тихонько, он, сообразив, что мне нужно обсудить нечто важное, перевернулся на другой бок лицом ко мне и приготовился слушать.
— Фран хочет оставить ребенка, — сказала я. — Но и учиться в университете она тоже хочет. Значит, теперь это наше дело.
— Наше дело? — переспросил он.
— Мы справимся, — уверила я. — Мы сможем вырастить ее ребенка. На несколько лет это станет нашей работой, нашей ответственностью. Почти два десятилетия минуло с тех пор, как мы занимались маленькими детьми, но навыки не утрачены. И в глубине души мы не прочь снова этим заняться. А сил нам хватит.
Пока я говорила, перед моим внутренним взором мелькнула картинка: эскалатор в метро, я шагаю вверх и вдруг натыкаюсь на женщину с ребенком. Маленькая девочка крепко держится за руку матери. Это прекрасное, бесценное мгновение подлинной близости. И мне хотелось испытать подобное еще раз. Не хотелось, нет, мне это было необходимо. Позарез необходимо, а иначе моя жизнь кончена.
— Как думаешь? — шепнула я лежавшему в полумраке и безмолвии Джеффри.
Он не ответил.
— Мы по-прежнему годимся для такой работы. — Голос мой жалобно дрогнул. — Мы по-прежнему молодцы.
Окончательно проснувшись, Джеффри поглядел на меня.
Потом поцеловал. А потом опять перевернулся на другой бок спиной ко мне.
И пробормотал, засыпая:
— Почему нет?