Джонатан Коу – Мистер Уайлдер и я (страница 11)

В Лос-Анджелесе я провела еще два дня — в одиночестве. Как и полагается, посетила Большой Центральный рынок, побродила по музеям, и ничто меня не затронуло. Но с каким же наслаждением я, доехав на автобусе до Малибу, разлеглась на пляже и принялась читать «Коронованные головы», одолженные мне мистером Уайлдером. И разумеется, книгу необходимо было вернуть.

По совести говоря, я не нашла «Федору» такой уж потрясающей историей. Стиль автора порою раздражал цветистостью, а главная героиня — загадочная состарившаяся кинозвезда — казалась неубедительной. Со мной всегда так: я недоверчива, когда писатель создает на бумаге вымышленный образ великой знаменитости, ведь, по определению, знаменитость — некто, чье имя известно всем, а если не всем, но только автору, то какая же это знаменитость, и, наверное, по этой причине повествование, не успев начаться, тонет в нарочитости и фальши. Но вряд ли стоило делиться подобными соображениями с мистером Уайлдером. Тем более что, закончив читать, я не сумела придумать ничего, что могло бы помочь ему в работе над картиной. Вдобавок я понятия не имела, как книгу превращают в фильм.

Однако вернуть «Коронованные головы» я считала своим долгом, и поэтому днем, часа за два до своего следующего междугороднего рейса, я отправилась на автобусе в Беверли-Хиллз. (Из Лос-Анджелеса мы с Джилл предполагали заехать в Сан-Франциско, а затем двинуть дальше на север, и я собиралась твердо придерживаться этого плана.) Подъехав к дому, адрес которого был указан в записке мистера Уайлдера, я обнаружила, что попала вовсе не туда, где я ночевала двумя днями ранее. Передо мной, на углу бульвара Санта-Моника и Родео-драйв, высилось скучное офисное здание, и по его ничем не примечательному фасаду я бы никогда не догадалась, что это знаменитый «Клуб писателей и художников». На домофоне два ряда кнопок с различными именами, но ни мистера Уайлдера, ни мистера Даймонда среди них не было, и я растерялась. Минут через пять из здания вышли двое мужчин лет пятидесяти с хвостиком, оба в клетчатых пиджаках и хлопковых брюках.

— Вам помочь? — спросил один из них, заметив, что я бестолково топчусь у входа; я сказала, что ищу мистера Уайлдера и мистера Даймонда. — Они ушли с полчаса назад, — ответил мужчина. — И я не знаю куда.

— Ици говорил, что у него встреча, — сообщил другой мужчина (своему приятелю, не мне).

— А вы не знаете, когда они вернутся? — спросила я.

Мужчины покачали головами и зашагали прочь. На другой стороне улицы я заметила кофейню, где и обосновалась за столиком у окна, откуда хорошо просматривался вход в здание напротив. В кофейне я просидела около часа, дольше оставаться было нельзя, иначе автобус до Сан-Франциско ушел бы без меня. Ужасно огорченная неудачей, я вырвала листок из тетрадки, хранившейся в моем рюкзаке, и написала:

Дорогой мистер Уайлдер,

Спасибо, что одолжили мне эту книгу и за то, что Вы были так добры ко мне в тот вечер в ресторане. Это был один из самых прекрасных вечеров в моей жизни. Простите, что я напилась и заночевала на Вашей кушетке. Книга мне очень понравилась, и я уверена, что вы с мистером Даймондом сотворите из нее выдающийся фильм. Боюсь, новых сценарных идей у меня не прибавилось. Та, что я выдала вам за ужином, была чистой случайностью.

Я подписалась, а затем, поеживаясь от стыда и смущения, добавила адрес и номер телефона моих родителей в Афинах. Забежала в канцелярский магазин, находившийся неподалеку, купила конверт, сунула в него книгу с запиской внутри и опустила в почтовый ящик на двери «Клуба писателей и художников». Я спешила, и на то, чтобы передумать, у меня просто не было времени. Что сделано, то сделано. Под палящим солнцем я взвалила на спину рюкзак и отправилась из Беверли-Хиллз на автовокзал, путь туда был неблизкий.

Мои последние дни в Америке тянулись невыносимо долго. Я побывала в разных интересных местах, но ни с кем более не познакомилась и не подружилась. Чувствовала себя одинокой и несчастной, и не потому что скучала по Джилл, а потому что, жуя мясной сэндвич и картофельные чипсы в «Макдоналдсе» в Сиэтле, я мечтала только об одном — вернуться в Беверли-Хиллз, поужинать в «Бистро», посмеяться шуткам мистера Уайлдера и выпить дорогущего красного вина, зная, что в другом конце зала сидит Аль Пачино с его прекрасной швейцаркой. Путешествие более не радовало меня, ничем и ничуть. Я бы улетела домой раньше срока, если бы мне хватило денег, чтобы поменять билет.

ГРЕЦИЯ

Наверное, это было предсказуемо — то, что я не перестану обращаться с моими дочерями как с детьми малыми, хотя они давно уже выросли, — ведь из истории моего знакомства с мистером Уайлдером в Лос-Анджелесе ясно видно, до чего ребячливой была я сама в возрасте двадцати одного года. Ныне, оглядываясь назад, я понимаю, что мои родители столь же чрезмерно заботились обо мне. Я была единственным ребенком в семье, и жили мы в большой квартире на улице Ахарнон в центре Афин. На улице многолюдной, шумной, провонявшей автомобильными выхлопами, да и больших денег у нас никогда не водилось, но мы были счастливы там и тогда — каждый из нас и все трое вместе, — нерушимо счастливы на протяжении более двадцати лет. Люди, знакомые с Грецией лишь поверхностно, но достаточно осведомленные о военной хунте, правившей страной в то время, удивились бы: как вы могли быть счастливы? На что я бы ответила коротко и правдиво: жизнь шла своим чередом. Обстоятельства должны быть совсем уж плохими, чтобы жизнь остановилась. Внешний мир, мир истории и политики, существовал отдельно от моего внутреннего мира, мира музыки и моей семьи, и эти две сущности никогда не пересекались. Во внешнем мире была стагнирующая экономика, власть военной хунты, политическая цензура, пытки в тюрьмах и концлагерях; в моем внутреннем мире — музыка и смех, домашний уют и вкусная еда и согревающая безоговорочная любовь моих родителей друг к другу и ко мне. Я жила в воздушном шарике счастья и едва обращала внимание на то, что происходит вокруг. Когда в 1973-м взбунтовались студенты Афинского политехнического университета, эти «беспорядки» прошли мимо меня. Когда в том же году мой отец потерял работу, я обрадовалась: теперь папа будет проводить больше времени дома, и даже не поинтересовалась причиной увольнения — отец обозвал Димитриоса Иоаннидиса[18] дураком, коллега донес на него, и на следующий день отца уволили.

У моего папы, человека доброго, отзывчивого и склонного к полноте, было две страсти: классическая литература (которую он преподавал) и греческая выпечка (которой он объедался). Мама преподавала английский в университете, и по умолчанию считалось, что я займусь тем же. Сперва музыка была для меня увлечением, хобби, хотя и весьма страстным. Жили мы на первом этаже, и в нашей квартире стояло пианино, унаследованное отцом от его родителей. Сам он играть не умел, но мама могла, спотыкаясь, сыграть по нотам парочку простых классических пьес, я же нот никогда не учила и никакой теорией не овладевала, но у меня был талант к импровизации, а играла я на слух, даже когда была маленькой девочкой. По греческому радио редко транслировали хорошую музыку, полковничья хунта обожала военные оркестры и псевдонародные бренчания, этим и заполняли по большей части эфир, к недовольству почти всех и каждого. Но дважды в год мама ездила в Лондон и домой возвращалась с пластинками классической музыки, купленными в больших музыкальных магазинах на Оксфорд-стрит, благодаря чему я прониклась любовью к некоторым композиторам — Равелю и Дебюсси, например, чью музыку я слушала часами напролет. Постепенно я наловчилась исполнять упрощенные версии их произведений на пианино, зачастую просто наигрывая мелодию правой рукой и добавляя левой неуклюже взятые аккорды. Что мне больше всего нравилось в этих композиторах, так это их манера избегать пышных, торжественных пассажей, свою музыку они исподволь обрамляли иронией, создавая вселенную, в которой joie de vivre[19] всегда сосуществовала с непреходящей и неминуемой грустью.

Со временем я начала сама сочинять музыку, ориентируясь на моих любимцев. Поначалу я сочиняла для пианино, а затем для пианино и скрипки. Моя подруга Хрисула играла на скрипке, и когда она приходила ко мне, мы исполняли пьесы, написанные мною для нас двоих, а потом записывали наши дуэтики на кассетный магнитофон, поскольку у моих родителей имелся музыкальный центр. Вернувшись из Америки, я написала пьесу для тех же инструментов и окрестила ее «Малибу». Длилась пьеса около четырех минут, и сочинила я ее затем, чтобы освежить в памяти, каково это — сидеть на пляже в Малибу, читая «Федору» с радостным возбуждением и в то же время с чувством утраты, понимая, что врата рая, распахнувшиеся предо мной на несколько часов, заперты на замок и вряд ли я попаду туда снова. Пьеса базировалась на очень простой мелодии, сыгранной с педалированием перемежающихся малых минорных и больших мажорных септаккордов. Ничего особенного в ней не было, но мне говорили, что пьеса прелестная и запоминающаяся, чем я ужасно гордилась. Однако представления не имела, что мне делать с этим моим музыкальным творением. Мысль сыграть «Малибу» на публике или записать в студии мне и в голову не приходила. На кассету в нашем с Хрисулой исполнении я записала музыку лично для себя и, признаюсь, слушала и не могла наслушаться.