Джонатан Кэрролл – По ту сторону безмолвия (страница 43)

Я поблагодарил старушку за помощь и выслушал, как она диктует по буквам свое имя, чтобы его правильно напечатали. Распрощавшись с миссис Хаген, подошел к полицейским. По счастью, я всегда ношу с собой маленький карманный диктофон, на случай, если в голову вдруг придет какая-то идея. Представившись репортером из «Обозревателя», я спросил, что случилось, и сунул диктофон им под нос. Рассказ оказался в целом таким же. Им позвонили, сообщили о пожаре и о том, что на дом по соседству кто-то напал. Отправили полицейских разобраться, те обнаружили, что дом горит, а на газоне лежит без сознания подросток. Никаких следов злоумышленника. Дом, предположительно, подожгли молотовским коктейлем — сначала загорелись ведра с варом для крыши, стоявшие рядом. Состояние мальчика Майеров в больнице удовлетворительное, он поправится. Кто преступник, понятия не имеют. Они все время повторяли — «преступник». Брендан сказал, что никогда раньше его не видел. Хотя одно известно точно — это был мальчик. Подросток, одетый как панк, но одежда могла быть просто маскировкой, маскарадом, чтобы сбить со следа. Ущерб дому нанесен «значительный, но не непоправимый». Полицейскому это выражение понравилось настолько, что он повторил его своим друзьям. Если я подожду день-два, то смогу взять интервью у Брендана в больнице. Но это мне было ни к чему, ведь я уже точно знал, что произошло.

Линкольн прочел мое досье на Майеров и в страшной, как взрыв, вспышке озарения понял, что мы — не его родители, Лили его похитила.

Как же он не сошел с ума? Он ведь не сошел с ума. Но когда он появился в ресторане, он уже все знал. Полетел на Восток, зная, что единственное, чего он хочет сейчас, в первые часы своей новой жизни — увидеть своих настоящих родителей и наказать их. Да, наказать за то, что не нашли его. За то, что плохо искали; за то, что не потратили все свое время, и силы, и деньги на то, чтобы вернуть сына. Того, что они сделали за все эти годы, было недостаточно. Да, он прочел папку и знал, какое жалкое, несчастное существование влачили Майеры с момента его исчезновения, но Линкольну было плевать. Какие бы страдания они ни перенесли, это ведь его украли, оскорбили, принудили жить вдали от своей настоящей семьи.

Не имело значения и то, что мы дали ему все, что могли; для него мы были похитителями, преступниками, чудовищами. Те же самые слова, те же обвинения я мысленно повторял десять лет назад, когда узнал тайну Лили. И повторял до сих пор. До сих пор.

Но Линкольну пришлось еще хуже, потому что тайну хранили и лелеяли люди, которых он считал своими родителями. А еще хуже то, что, насколько он знал, его настоящие родители оставили попытки его найти.

Чего он не знал, чего он не дал мне сказать ему накануне вечером, так это того, что Майеры — не его родители. Лили похитила не их ребенка. Она хранила газетные вырезки о них и их истории, так как однажды провела полдня в Гарамонде, штат Пенсильвания. На следующий день она украла ребенка из машины, припаркованной на площадке для отдыха на скоростной магистрали в нескольких сотнях миль от Гарамонда.

Да, Линкольн. Если бы только ты выслушал меня. После того как ее машину починили, Лили поехала на запад. К вечеру следующего дня у нее заурчало в животе, и она почувствовала, что ей срочно нужно найти туалет. По счастью, дорожные указатели говорили, что скоро появится стоянка для отдыха. Лили нажала на газ и мигом оказалась там. Выскакивая из машины, она едва заметила «шевроле-корвейр», припаркованный в десяти шагах от нее. Внутри никого. Лили некогда было думать. Она кинулась в туалет.

Выйдя, она снова увидела ту машину и не обратила бы на нее внимания, если бы на сей раз не услышала, что внутри плачет ребенок. Озабоченная, подошла ближе. Вдалеке, на поле за автостоянкой, смеялись двое. Лили пригляделась и с трудом различила две головы, движущиеся в траве вверх и вниз. Парочка смеялась, стонала, боролась. Они занимались любовью! Какое нахальство! Их охватило желание, они съехали с дороги и отбежали на ближайшее поле. Везучие, кто бы они ни были. Лили завидовала их счастью и самоуверенности. У них было все, у нее — ничего. Без стеснения глядя на поле, она не подглядывала — она смотрела на счастье. Сама она тонула, шла ко дну. Тонущая женщина, в последний раз смотрящая на берег.

Но почему плачет ребенок? Наверное, их ребенок. Внутри машины, на заднем сиденье, ребенок с покрасневшим лицом, пристегнутый к сине-серой колыбели, завывал так отчаянно, что, казалось, все черты его лица сползлись к середине. Он явно в чем-то нуждался — в еде, сухой пеленке, ласке, — но мама и папа были заняты.

Лили огляделась по сторонам, никого не увидела, открыла дверь со стороны водителя и опустила сиденье. Ребенок на миг перестал плакать и уставился на нее. Это ничего не значило, но Лили как раз это и было нужно. Она нырнула в машину, подхватила малыша и, ни разу не оглянувшись, подбежала к своему «опелю» и уехала.

Однажды, спустя несколько месяцев, она увидела в супермаркете ту дрянную газетенку, «Сенсации и разоблачения». Из тех, что рассказывают о приземлениях инопланетян и лекарствах от рака. На первой странице красовался заголовок: «Город, где пропадают младенцы». И фотография Гарамонда — Лили узнала ее, потому что на первом плане красовалась заправочная станция, где ей чинили машину. Она купила газету и прочла статью, стоя возле супермаркета. В городке за три года похитили двух младенцев, и ни одного так и не нашли. В заметке назывались фамилии семей. Одна — Майер. Там были их фотографии, и ей страшно понравилась внешность и Грегори, и Анвен. Чудесные лица. Умные, интеллигентные. Они не были родителями Линкольна. Лили ни разу не захотелось узнать, кто были его настоящие родители, но с Майерами случилось то же самое и так близко от того места, где она забрала Линкольна. Слишком большое совпадение. После Лили нравилось думать, будто Майеры — его родители. Поэтому иногда, очень редко, чтобы не возбудить подозрений, она потихоньку наводила о них справки. Я видел вырезки. Сначала она позвонила в справочное в Гарамонде и узнала их тамошний адрес. Когда они переехали, узнала новый адрес на почте — Майеры оставили его для пересылки корреспонденции. Спустя несколько лет Лили написала в газету того городка, куда они переселились, и спросила, не публиковалось ли в ней что-то о Майерах. Назвалась родственницей, сказала, что собирает альбом вырезок для предстоящего большого семейного сбора. Она всегда называлась выдуманным именем и просила высылать материалы на адрес почтового ящика. Ну и что же? Кто мог увязать ее с Майерами?

Линкольн смог.

Если он поджег их дом, даже не поговорив с ними, что он сделает с Лили? Теперь, когда Линкольн знает, что Анвен Майер — не его мать, он оставит ее в покое. Но Лили он в покое не оставит точно. Так или иначе, сейчас или позже, Лили и меня… И, может быть, даже… Мысль настолько жуткая и чудовищная, что мой мозг почти отказывался ее принимать: что он может сделать со своей младшей сестрой?

Я мог бы остаться и поговорить с Бренданом, но зачем? Чтобы получить дополнительное доказательство того, что я уже знал? Рассказ Брендана был слишком поразительным, чтобы оказаться ложью. Его похитили, но спустя годы нашли и вернули родителям. Наверное, Линкольну это показалось бешеной несправедливостью и насмешкой! Я представил себе обоих мальчиков на лужайке перед домом Майеров тем ранним утром. Может быть, к тому времени уже рассвело? Два мальчика, каждый с биографией, которой не заслужил ни один человек. Один — голый по пояс, в драных штанах и со стрижкой «ирокез», другой — только что с постели, в еще теплой пижаме (какой трогательный образ — подросток в пижаме), стоят на лужайке и разговаривают. Что они сказали друг другу? Как прошел разговор? Возвращаясь к своей взятой напрокат машине, я раз десять прикидывал, что они могли сказать за несколько минут, до того как Линкольн в ярости набросился на Брендана и ударил ногой в пах. Таков его стиль — бить по яйцам, держать за комодом пистолет, уезжать в угнанном «Мерседесе». Наш сын. Мой сын.

Когда Линкольн был помладше, и ему становилось скучно, он обычно забредал в мою комнату с выжидательным выражением на лице. Присматриваясь, не занят ли я, подходил и спрашивал:

— Ну, что тут у тебя, Макс?

— Да ничего особенного, приятель. А ты что поделываешь?

— Ничего. Не хочешь чем-нибудь заняться? Только если ты свободен, конечно. Только если есть время.

Время я всегда находил: меня страшно радовало, что этому маленькому мальчику нравится мое общество.

Вот о чем я думал, второй раз в жизни мчась по шоссе из Сомерсета. Я улыбнулся. На обратном пути в Нью-Йорк меня посещаю много таких же хороших воспоминаний, от которых становилось еще больнее. Похоже на то, что чувствуешь по дороге с похорон. Прекрасные воспоминания о тех временах, что ты провел вместе с покойным. Прошлое не вернуть.

Добравшись до скоростной трассы, я решил, что делать. На следующей стоянке для отдыха съеду с дороги, разыщу телефонную книгу и начну звонить в разные авиакомпании. Когда у них следующий рейс на Лос-Анджелес? Из какого аэропорта вылет? Я не сомневался, что теперь Линкольн поедет домой. Его злость на Майеров самым потрясающим, неожиданным образом обратилась против него самого. На кого, кроме Лили, он теперь может выплеснуть свою злость, на ком выместит двойную порцию гнева? Сначала — заставить ее сказать, кто были его настоящие родители, чтобы попробовать найти их. А потом… Но Лили не знает. Я уверен. Она даже не помнит, на какой дороге его похитила. Эти сведения легко узнать, связавшись с местной полицией, но ни она, ни я этого не сделали. Почему? Потому, что Лили не хотела знать, и я тоже не хотел; много лет назад я решил хранить ее тайну по своим собственным эгоистичным причинам.