Джонатан Кэрролл – Дитя в небе (страница 48)

– Посмотри еще раз и скажи мне, что еще ты думаешь. – Потянувшись, я снова нажал кнопку воспроизведения.

Много дней подряд я работал и на студии, и дома, резал, клеил, постепенно превращая «Полночь» в одну черновую грегстоновскую версию.

Почему? Просто я был уверен, что Спросоня, повторяя слова Никапли «зло это все, что стало плохим», намекала на что-то важное. Может, Фил и привнес какое-то волшебство в утраченную впоследствии сцену, но кто сказал, что не существует другого волшебства в том, что он сделал до того?

В колледже мы со Стрейхорном вместе слушали курс, называвшийся «Древний Рим». Одна из немногих вещей, которые запали мне из него в память, была гаруспикция, разновидность гадания, основывавшегося на изучении внутренностей жертвенных животных. Внимательно приглядись к порядку устройства мира – и постигнешь его тайны.

А что если я изучу порядок творчества Фила? Поверчу его, как дизайнер или архитектор, так и эдак, рассматривая под разными углами и в новых ракурсах. Найдутся ли там ответы? Загадки, подлежащие решению, или меня ждут лишь банальная чернуха и обычная халтура ужастиков?

У этого жанра есть две специфические проблемы. Одна – это первое появление монстра на экране. Здесь неизменно теряется добрая половина напряженности фильма. До этого воображение зрителей само рисовало свои собственные кошмарные образы монстров. Поэтому, каким бы ужасным или уникальным вы ни считали своего, он вряд ли окажется столь же страшным, как их собственная страшилка. Люди боятся разных вещей – крови, крыс, смерти, ночи, огня… И нет никакой возможности объединить все это в какое-то единое всеохватывающее создание без того, чтобы не скатиться до смешного, или вовсе не потерпеть фиаско.

Кровавик был хорош именно тем, что представлялся чем-то вроде расплывчатого пятна, несмотря на серебристое лицо и детские ручки с пальчиками без ногтей. Да, вы понимали, здесь что-то очень не так, но образ был тонко «недоигран», и этот персонаж вполне можно было принять и за человека, отправляющегося на костюмированный бал.

То же самое можно было сказать и о вещах, которые заставлял его делать Фил. Никаких тебе оторванных голов или животов, вспоротых всего одним движением длинного ногтя. Кровавик был каким-то потусторонним созданием. Подобно существу, явившемуся с другой, в тысячу раз более развитой, чем наша, планеты, он владел поистине удивительными способами заставить человека страдать. И этим тоже фильмы «Полуночи» привлекали зрителей: что, интересно, этот сукин сын придумает в следующий раз?

Но их ждало разочарование. Начинался следующий фильм, Кровавик мучил людей новыми оригинальными способами, а потом фильм кончался. Каждый раз происходило одно и то же, что приводило к проблеме номер два: концовка.

Традиционно есть два варианта финала фильма ужасов – хороший или плохой. Монстр побеждает, монстр проигрывает. И все. Поэтому зрители, отправляясь в кинотеатр, заранее знают, что их ждет. Да, им будет страшно, но они все равно знают, как может кончиться фильм. Всегда знают.

Великие фильмы держат вас в неведении – вам неизвестно, кто первым доберется до финишной черты, если вообще кто-нибудь доберется.

В моей версии фильма (Уайетт тут же прозвал ее «Полночь убывает») Кровавик вообще почти не фигурировал, а концовка не позволяла сделать определенных выводов.

– Слушай, да это же одна из сцен, которые мы снимали в городе!

– Точно. Возле чистильщика обуви на Голливудском бульваре.

– А я даже и не сразу врубился. И много ты их вставил?

– Порядочно.

– Неудивительно, что фильм кажется каким-то не таким, ну, ты понимаешь, о чем я, да? Как будто смотришь на уже виденное раньше – картину или здание – и чувствуешь – они не такие как прежде. В основном, то же самое, но только гораздо лучше, а ты не понимаешь, почему.

– А как насчет порядка эпизодов и перестановок?

– Даже не спрашивай, Уэбер. Ты же знаешь, что все просто прекрасно. Не набивайся на комплименты.

На середине второго просмотра Вертун-Болтун вдруг зажег свет и посмотрел на меня.

– Я хочу сделать довольно странное предложение. Оно тебе страшно не понравится, но все же обдумай его серьезно. Если ты все равно собираешься использовать не только материалы Фила, добавь кое-что из своих фильмов. В частности, я имею в виду «Печаль и сын» и «Блондинка-ночь».

Тебе удалось изменить настроение «Полуночи». Теперь это твое настроение, Уэбер, именно то, что так характерно для всех твоих работ. Но если ты согласен это сделать, доведи дело до конца. Никак не могу выбросить из головы некоторые моменты твоих фильмов и то, как здорово бы они смотрелись здесь, и здесь, и здесь… Не представляю, что у тебя получится в итоге, но мне очень хотелось бы взглянуть на результат.

Мне тут вспомнилась одна забавная история, которая очень подходит к случаю. Когда Билли Уайлдер[136] снял свою «Двойную страховку», его выдвинули на соискание звания лучшего режиссера года. Он был уверен, что победит, но звания удостоился другой режиссер. Уайлдер был так разъярен, что, когда этот, другой, шел к сцене получать «Оскара», Уайлдер поставил ему подножку. Вот я и думаю, а не подставил бы тебе подножку и Фил, увидь он это?

У тебя чертовски здорово получилось, Уэбер, но, думаю, я прав. «Полночь» никогда еще не выглядела лучше, и все же, даже с твоими перестановками и включением дополнительных эпизодов, в основе своей она все равно остается «Полуночью». Но добавь к ней чуть-чуть из «Печали и сына» и «Блондинки-ночи», и у тебя получится нечто совершенно иное.

Дорогой Уэбер!

Мне ужасно хотелось бы просто рассказать тебе обо всем этом, но чувствую, что я еще не готова к этому. А рассказать мне хотелось бы о наших с Филом отношениях в конце и о том, почему мы решили, что нам лучше больше не жить вместе, хотя бы некоторое время.

Я кое-что тебе уже рассказывала, к тому же ты можешь составить представление о том, что между нами было, прочитав его рассказа «Без четверти ты «, а эта пленка поведает тебе все остальное. Когда посмотришь, будь добр, верни ее мне и, умоляю, пожалуйста, ничего не говори Уайетту. Мне бы страшно хотелось посмотреть ее вместе с тобой и послушать, что ты скажешь, но я не могу. Может, когда-нибудь. Но, скорее всего, мне следует просто дать ее тебе посмотреть, а потом выбросить. Она несколько недель пролежала у меня в столе, и каждый раз при мысли о ней меня охватывала паника. Зачем я ее хранила? Не знаю.

Саша

Я не стал досматривать кассету до конца. Суть стала ясна буквально через пять минут.

В реальной жизни Стрейхорн не только воссоздавал целые сцены из «Полуночи», чтобы напугать Сашу, но еще и снимал их на пленку. Пример? Она крепко спит, а он тем временем приносит в их спальню магнитофон и включает запись звуков, издаваемых совокупляющимися людьми. Вы едва видите выражение ее лица, когда она просыпается и понимает, что происходит, но для наблюдателя это и неловкая, и пикантная сцена. Ее жизнь внезапно стала фильмом – как она будет реагировать?

Как он мог так поступать? Как она могла с этим примириться? Как он мог снимать подобные сцены без ее ведома?

Я оставил кассету на ее кровати вместе с запиской: «Правильно сделала, что ушла. От этого лучше избавься».

Ну разве нам не было бы легче, если бы вся жизнь была такой? Сочти что-нибудь неправильным или аморальным, с ходу отвергни, а затем перестань об этом думать. Просто, практично, сберегает время. Да, было бы намного легче, но жизнь любит яркие краски, а не тусклую черно-белую картинку.

Я одиноко сидел в парке, наблюдая за детьми, выделывающими разные трюки на велосипедах. Они вставали на руки, делали сальто, катались на одном колесе. Мы с Уайеттом только что встретились с продюсером «Полночь убивает» и поделились с ним некоторыми нашими идеями. Он был так счастлив от того, что над его фильмом работаем мы, что, думаю, мы могли бы сделать какую угодно дрянь, и он бы все равно ее принял. Его заботило только то, когда работа будет закончена, но мы уверили его, что все сделаем в срок.

Ребятишки крутились и выделывали кренделя удивительно отважно и изящно, успевая при этом и ревниво следить за тем, что делают остальные наездники. Самыми лучшими зрителями своего искусства были они сами. За их выкрутасами наблюдали и еще несколько человек, но по заносчивому поведению подростков было ясно, что эта публика второго сорта в расчет не принимается.

Следя за их трюками, я перебирал в уме события последних дней и, в частности, раздумывал над тем, правильно ли я поступил с Сашиной пленкой.

В самолете на обратном пути из Нью-Йорка в Калифорнию мне попалась статья о ядерном разоружении. В ней говорилось, что крупнейшей из стоящих перед человечеством проблем является то, что, даже если все обладающие ядерным оружием страны избавятся от него, знание о том, как его изготовить сохранится, и кто-то в любой момент сможет сделать его снова. Как же избавиться от знания?

Стоило мне понять, в чем суть фильма, который дала мне Саша, смотреть его до конца уже не было надобности, поскольку во мне вдруг поднялось что-то своекорыстное и крайне опасное. Я просто должен был использовать идею Фила. Пусть это аморально, и таким образом я бы предал доверившуюся мне женщину, настоящего друга, но притягательность идеи была неодолимой: заставить «зрителей» перенестись из знакомого мира в другой, хорошо известный и, в то же время, совершенно невозможный. Затем запечатлеть каждую их реакцию… для другой аудитории!