Джонатан Кэрролл – Деревянное море (страница 7)

На странице альбома, лежавшего у меня на коленях, была репродукция картины неизвестного художника года этак 1750-го. Запомните — тысяча семьсот пятидесятый! То был портрет собаки. Трехногий, одноглазый питбуль, расцветкой напоминавший «мраморный» торт, сидит мордой к вам, чуть скосив взгляд направо. Над головой пса, раскинув крылья, парит белая птица — голубка? Позади них в долине — замок. Еще дальше — буколический пейзаж: пересеченная местность, извилистая речушка, фигурки крестьян на виноградниках. Собаку легко можно было заменить владетельным лордом или богатым землевладельцем — стоял бы себе на горушке над своими владениями, над всем, чего он достиг в жизни: вот, мол, смотрите, завидуйте. Но на картине был никакой не лорд, и вообще не человек, а питбуль. И очень мне знакомый.

Называлось полотно «Олд-вертью».

— Как ты о ней узнал, Джордж?

— Я вспомнил эту картину.

Я закрыл альбом и прочитал на обложке название: «Знаменитые портреты животных».

— В предисловии что-нибудь есть об этой картине?

— Ничего.

— Почему же ты мне сразу не сказал, когда увидел собаку и я назвал тебе ее имя?

— Потому что сперва хотел узнать, что ты обо всем этом думаешь.

Я так разозлился, что еще немного — и треснул бы его альбомом по башке. Я был так ошарашен, что мне захотелось самому спрятаться от всех во второй яме, которую я собирался выкопать для мертвого пса. Я уронил книгу на пол. Джордж потянулся было за ней но, заметив, что мое тело напряглось, счел за лучшее не приближаться.

— И что мне теперь со всем этим прикажешь делать?

Он резко опустился на корточки, как кетчер в бейсболе, и схватился за поручень моего кресла, чтобы не упасть на задницу. Мы помолчали. Чак перевернулся на спину и стал изгибать туловище из стороны в сторону, как делают собаки, чтобы выразить свою радость или просто подурачиться.

— Джордж, что бы ты стал делать на моем месте?

— Похоронил бы пса снова. И посмотрел бы, что из этого получится.

— Ничего другого мне не остается, верно?

— Почему же, можно его кремировать в приюте для животных «Амерлинг», но не думаю, что это решит проблему.

— Он снова вернется, да?

— Думаю, да. Вернется.

— Ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Вот как приходится расплачиваться за то, что проявил сочувствие к собаке: этот сукин сын теперь, после смерти, меня преследует. Абсурд какой-то.

Почему мне кажется, что все это происходит не со мной?

— Потому что чудо ухватило тебя за руку, Фрэнни. Потому что ты никак не можешь воздействовать на все это. Правила устанавливаются кем-то другим.

У меня мелькнула странная на первый взгляд мысль. Я не мог его не спросить:

— А это не твоя ли случайно работа, Джордж? Не ты ли это сделал? Может, поэтому-то я и пришел к тебе сегодня — ты все это подстроил. Уж больно ты чудной. Может, настолько, что я и вообразить не мог.

— Благодарю, ты мне льстишь, но ты все еще пытаешься найти логическое объяснение сверхъестественным событиям. Если даже допустить, что я это подстроил, как же ты объяснишь этого пса в альбоме?

— Ты отыскал собаку, похожую на эту — с картинки. Подбросил ее на стоянку, зная, что кто-нибудь ее там найдет… Нет, не годится. Слишком много случайных совпадений — такого не подстроишь.

— Вот именно. Тебе нужны ясные ответы, а их нет. Ты должен придумать правильный вопрос и честно задать его самому себе. И начать искать правильный ответ. Я ко всему этому не имею никакого отношения, но меня радует, что ты пришел с этим ко мне. Первый раз в жизни я своими глазами увидел чудо. И я верю, что это именно оно.

На заднем дворе у Джорджа росла замечательная яблоня. Он ее посадил много лет назад, когда поселился в этом доме, и ужасно ею гордился. Он круглый год заботился о ней, поливал, уничтожал вредителей. Призывал на помощь садовника, чуть только ему казалось, что дерево недомогает. И хотя сам он не ел яблок, но каждую осень собирал урожай и тщательно раскладывал яблоки в большие плетеные корзины, специально для этого приобретенные. Он дарил весь урожай городской больнице. Я попробовал его драгоценные яблоки — они были ужасны, только ему об этом не говорите.

Сидя под яблоней, он наблюдал, как я выбрасываю землю из ямы. Он предлагал мне свою помощь, но я отказался. Раз уж Олд-вертью был послан мне судьбой, мне следовало самому копать для него могилу.

— Сколько тебе лет, Фрэнни?

— Сорок семь.

— Заметил, как меняется значение слов, когда мы делаемся старше? В молодости мне казалось, что старость — это пятьдесят. Теперь мне почти пятьдесят, а старость — это восемьдесят. В двадцать я думал, что под словом «любовь» подразумевается сексуальная женщина и удачная женитьба. А теперь я люблю только свою работу, Чака и это вот дерево. И с меня этого довольно.

Я вонзил лопату в землю и тяжело вздохнул.

— Ты хочешь сказать, что все относительно, так?

— Нет, ничего подобного. В течение жизни определения, которые мы даем вешам, радикально меняются, но мы этого не замечаем — процесс идет медленно. В конце концов наши наименования перестают подходить для вешей и понятий, которые мы имеем в виду, но мы продолжаем их употреблять.

— Потому что это удобно, и к тому же мы ленивы. — Еще одно движение лопатой.

— Знаешь, в языке фарси больше пятидесяти слов, обозначающих «любовь».

— К чему этот разговор, Джордж? Ого! Вот и опять!

— Что?

— И в этой яме тоже что-то есть. Как и в той — с костью.

— Что это?

Я наклонился и подобрал какой-то яркий предмет, оказавшийся на поверхности.

— Боже мой!

— Что, Фрэнни? Что это?

— Это… это…

— Да что там такое? — Джордж с ума сходил от нетерпения.

— Микки Маус! — Я бросил ему резиновую фигурку, которую только что вырыл из земли. — Он пролежал там не меньше десяти тысяч лет.

Даже он рассмеялся, держа в руках эту детскую пищалочку.

— Уж никак не меньше. Лет двадцать назад какой-нибудь малыш страдал целый день, потеряв эту штуковину.

Когда я кончил копать, не найдя больше никаких археологических сокровищ, я уложил Олд-вертью на его новое ложе и забросал землей. Чак освятил новую могилку, пописав на нее, как только я закончил свои труды, и я счел это вполне уместным. Прах к праху, пес к псу. Джордж и я постояли несколько минут, глядя на это место.

— И что мне теперь делать?

— Ничего. Жди.

— Может, он уже у меня в багажнике.

— Сомневаюсь, Фрэнни.

— Но ты все же думаешь, что он вернется. И это не была шутка какого-нибудь придурка.

— Ага. Я думаю, все это очень занятно.

— Знавал я одного парня, у которого жена забеременела, когда обоим было за сорок. Я его спросил, как ему все это, и он сказал: «Вообще-то ничего, но, по правде говоря, староват я, чтобы нянчиться с младенцем». Вот и я сейчас чувствую что-то вроде этого: староват я для чудес.

— Паулина сделала себе татуировку, — обжег меня в тот вечер, словно пламя из огнемета, голос Магды, не успел я порог перешагнуть.

Новость и в самом деле была сенсационной. При мысли о том, что Тень отважилась на такой решительный и непохожий на нее поступок, мне захотелось захлопать в ладоши. Но ее мать за это огрела бы меня чем-нибудь тяжелым.

Я постарался придать своему голосу как можно больше… убедительности.

— Ну-у, вообще-то это ее собственное тело…

Она метнула на меня свирепый взгляд.

— Если она делает такие глупости, то это тело не ее! А если ей завтра приспичит пирсинг сделать? Я слыхала, теперь и брэндинг в большой моде. Она девчонка, которой вдруг захотелось не отстать от других. Я сегодня буду говорить банальности. Но только посмей мне заступиться за нее, я тебе тогда так плешь оттатуирую, мало не покажется.

— Она большая или маленькая?

— Что?

— Татуировка.